Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Майрановский Григорий Моисеевич - "доктор Смерть" - Отравители из НКВД

Originally posted by grzegorz at Майрановский Григорий Моисеевич - "доктор Смерть" - Отравители из НКВД
Originally posted by sell_off at Майрановский Григорий Моисеевич - "доктор Смерть" - Отравители из НКВД

Майрановский Григорий Моисеевич - "доктор Смерть", полковник, начальник секретной лаборатории ядов НКВД

1899 - 1964

Родился в городе Батуми. В 1917 г. после окончания гимназии поступил на медицинский факультет Тифлисского университета, где вступил в еврейскую социалистическую организацию «Бунд» (Всеобщий еврейский рабочий союз). Одновременно в течение 5 лет занимался репетиторством Позднее он перебрался в Баку, где учился в Бакинском университете. В 1920-1922 гг. - начальник отдела кустовой промышленности СНХ АзССР.
В 1922 году Майрановский переезжает в Москву, где в 1923г. заканчивает медицинский факультет 2-го МГУ, преподает на вечерних общеобразовательных курсах Хамовнического района, работает сначала врачом в терапевтической клинике МГУ, затем ассистентом на университетской кафедре, а позднее заведующим амбулаторией на одной из московских фабрик.
С 1928 года он был аспирантом, научным и потом старшим научным сотрудником Биохимического института им. А.Н. Баха, а в 1933-1935 годах руководил токсикологическим отделом того же института; кроме того, в 1934 году назначен заместителем директора этого института.
В 1935 году Майрановский перешел во Всесоюзный институт экспериментальной медицины (ВИЭМ), где по 1937 год заведовал секретной токсикологической спецлабораторией засекреченном Отделе фармакологии

С лета 1937 г. Г.Майрановский в 12-м отделе ГУГБ НКВД СССР.
В 1938-1940 годах он был старшим научным сотрудником отдела патологии терапии 0В (отравляющих веществ). С 1940 года до момента ареста (13 декабря 1951 года) Майрановский целиком отдавал себя работе в «лаборатории смерти».
Задачу перед ним руководство НКВД поставило четкую: создать яды, которые бы “маскировали” свое гибельное действие под естественные причины смерти или болезни человека. За время существования этого секретного объекта у него было несколько “имен” — “Лаборатория №12”, “Лаборатория Х”, “Камера”.
Для проведения экспериментов Г. Майрановскому выделили большую комнату в угловом доме по Варсонофьевскому переулку. В помещении было отгорожено пять отсеков, двери которых, снабженные смотровыми глазками, выходили в просторный “приемный покой”. Перед этими дверьми во время отработки очередной серии опытов постоянно дежурил кто-нибудь из сотрудников, контролируя “процесс".

Еще в 1926-м по распоряжению наркома Менжинского в ОГПУ начала действовать лаборатория по использованию ядов и наркотиков. Она была включена в состав секретной группы Якова Серебрянского, которая занималась проведением террористических акций за границей. 12 лет спустя, с приходом нового наркома Лаврентия Берии, решено было модернизировать это “научное подразделение”. В наркомате создали две новые лаборатории. Бактериологическую, возглавил профессор С.Муромцев, другую Г.Майрановский, назначенный начальником 7-го отделения 2-го спецотдела НКВД. Спецотдел подчинялся непосредственно наркому Л.Берии и его заместителю В.Меркулову.
«Лаборатория смерти» просуществовала до 1946 года, когда была включена в состав Отдела оперативной техники (ООТ) и стала Лабораторией № 1 ООТ при новом министре госбезопасности В.Абакумове*.

Первые опыты в “лаборатории смерти” Майрановский проводил с производными соединениями иприта. Такой яд казался очень удобным: безвкусный, действует наверняка. Однако был и существенный минус: проводимый после вскрытия умершего химический анализ позволял остановить его наличие в организме. Тогда Майрановский стал экспериментировать с дигитоксином, колхицином, таллием, рицином, варьируя концентрацию этих веществ и способы их введения в организм человека.

Каждый вариант опробовался на 10 “подопытных”. Для всех испытуемых устанавливался определенный период наблюдения за действием яда: от 10 до 14 дней. Если за это время смерти не наступало, несчастного “объекта” “списывали в расход”.

После долгих опытов удалось создать яд, идеально подходящий для работы чекистских агентов. Этому препарату присвоили обозначение К-2. После его приема человек “как бы становился меньше ростом, слабел, становился все тише и через 15 минут умирал”. Ради пущей надежности для К-2 устроили “независимую экспертизу”: труп одного из отравленных был привезен в морг института им. Склифосовского, и там патологоанатомы произвели обычное вскрытие. Диагноз ничего не подозревающих врачей был однозначный: человек умер от острой сердечной недостаточности.
В лаборатории отрабатывали и различные способы введения ядов в организм жертвы. Их подмешивали в пищу, в воду, делали инъекции, брызгали на кожу…

В 1940 г. Майрановский защитил в Институте экспериментальной медицины докторскую диссертацию на тему: «Биологическое действие продуктов при взаимодействии иприта с кожей». ВАК при Комитете по делам высшей школы отклонил решение ученого совета института, требуя доработки диссертации. Однако во время войны в 1943 г. по представлению наркома НКГБ Меркулова было возбуждено ходатайство о присвоении Майрановскому степени доктора медицинских наук и звания профессора по совокупности работ без защиты диссертации. В своем ходатайстве Меркулов указывал, что «за время работы в НКВД тов. Майрановский выполнил 10 секретных работ, имеющих "важное оперативное значение».

Трудно определить общее количество жертв экспериментов, проводившихся в лаборатории Майрановского. Судя по некоторым данным, это число достигало 250 человек. Среди тех, кто расстался с жизнью в пресловутой “Камере”, были не только наши зэки, получившие “вышку”. Здесь нашли смерть и германские, и японские военнопленные, поляки, корейцы, китайцы, обвиненные в “шпионаже”. В конце 1945-го для проведения опытов привезли трех немцев- политэмигрантов, бежавших в свое время в Россию от нацистов и получивших здесь вместо спасения смертельную инъекцию.

В послевоенные годы “доктора Смерть”, “набившего руку” на лабораторных экспериментах, решили использовать в осуществлении операций по ликвидации. Его руководителями в этом деле стали признанные специалисты из госбезопасности Павел Судоплатов и Наум Эйтингон. Сам Майрановский такими подвигами гордился до последних дней жизни:
“Моей рукой был уничтожен не один десяток заклятых врагов Советской власти, в том числе и националистов всяческого рода. Об этом известно генерал-лейтенанту П.А.Судоплатову”.

Историк Никита Петров, занимавшийся изучением “боевых операций” чекистов:

“В июне 1946 года с санкции Сталина в Ульяновске Судоплатов и его сотрудники убили польского гражданина инженера Самета. Его захватили, вывезли за город, Майрановский сделал ему смертельную инъекцию, после чего была имитирована случайная смерть… В сентябре в поезде был также смертельной инъекцией убит украинский националист Шумский. В купе к этому парализованному инвалиду для проведения “боевой операции” входили Судоплатов и Майрановский…”
В том же, 1946 году от укола шприцем, наполненным ядом, погиб коммунист из США Оггинс, работавший в 1930-е агентом НКВД на Дальнем Востоке и позднее арестованный в Москве за “шпионаж”. Американцы добивались его возвращения из советских застенков на родину, но руководители МГБ очень не хотели, чтобы Оггинс оказался в Штатах. Ядовитый укол, который сделал американцу “доктор Смерть” в тюремной больнице, разом решил все проблемы. А вот в другом случае Майрановский был “только” посредником: предоставил исполнителям дозу разработанной им отравы. Этим ядом был убит архиепископ украинской униатской церкви Ромжа.

Дьявольская работа, которой занимались сотрудники “лаборатории Х”, не могла не сказываться на их состоянии. Выдержать такой “конвейер смерти” не могли даже самые закаленные “спецы”. Сотрудник госбезопасности М.Филимонов, участвовавший в испытаниях отравленных пуль, ушел в безнадежный запой уже после 10 “экспериментов”. Еще двое его коллег получили серьезные психические расстройства. Сотрудники спецлаборатории Щеголев и Щеглов покончили жизнь самоубийством.
Но сам Майрановский, казалось, был совершенно не подвержен каким-либо “сантиментам”. Судьба-мстительница приготовила Григорию Моисеевичу иной удар.

13 декабря 1951-го он был неожиданно арестован “органами”, — обвинения звучали весьма неожиданно: “должностная халатность” и “незаконное хранение сильнодействующих веществ”.

Причем “халатность” Майрановского состояла в том, что при выполнении нескольких “спецакций” его яды не сработали, и операции чекистов оказались провалены. Следователи МГБ работали больше года, наконец, зимой 1953 года состоялся суд. Решением Особого совещания при министре госбезопасности от 14 февраля 1953 года “доктор Смерть” получил 10 лет тюрьмы.

Но надобность в его знаниях и опыте не исчезла. Даже находясь в заключении, Майрановский продолжал консультировать “органы”: для этого несколько раз его вывозили из Владимирской спецтюрьмы №2 в Москву. Неугомонный отравитель пытался добиться освобождения, аргументируя это необходимостью совершенствования работы с ядами в СССР.

“У меня есть предложения по использованию некоторых новых веществ как из ряда снотворного, так и смертельного действия. Техника применения наших средств в пищевых продуктах и напитках устарела, и необходимо искать новые пути воздействия через вдыхаемый воздух…” (Из письма на имя Л.Берии.) Это послание оказалось очень кстати для тех, кто устроил “свержение” Л.Берии. Показания Майрановского были в числе самых веских аргументов, определивших смертные приговоры Берии и его помощникам.

Самому Г. Майрановскому добиться пересмотра дела так и не удалось. Он отсидел свою “десятку” полностью и был выпущен на свободу лишь в декабре 1961-го. Попробовал хлопотать о реабилитации, но результат оказался прямо противоположным: Майрановского сначала еще раз арестовали, а после освобождения в конце 1962 года он получил предписание в 24 часа уехать из Москвы.
Бывшему профессору и полковнику “подсказали” место его будущей работы: заштатная биохимическая лаборатория в Махачкале.
Но заведовать этим учреждением ему суждено было недолго. В 1964 году “доктор Смерть” скоропостижно скончался… от острой сердечной недостаточности.

В 1989 году сыновья Майрановского попытались вновь подать прошение о посмертной реабилитации их отца. В своем ответе на это прошение старший помощник Генерального прокурора СССР В.И. Илюхин писал: «Его [Майрановского] вина в совершении преступлений материалами уголовного дела доказана. Оснований к пересмотру дела и реабилитации Майрановского Г.М. не имеется».




http://www.baku.ru/enc-show.php?cmm_id=276&id=140387&c=1752






Отравители из НКВД

Никита Петров, "Мемориал": "Одной из наиболее мрачных страниц в деле Берии стала история возникновения и деятельности спецлаборатории, в которой ставились смертельные опыты на людях. Об этом постеснялись писать в кратком газетном отчете о суде над Берией, опубликованном 24 декабря 1953 года. В приговоре, тем не менее, говорилось: "Установлены также другие бесчеловечные преступления подсудимых Берия, Меркулова, Кобулова, заключающиеся в производстве опытов по испытанию ядов на осужденных к высшей мере уголовного наказания и опытах по применению наркотических веществ при допросах". Что скрывалось за этой фразой и каковы были размах и организационные формы этой деятельности?"

В ходе следствия по делу Берии в 1953-м это стало одним из "ударных" эпизодов, хотя подобрались к нему не сразу. Посаженный еще при Сталине в ходе разоблачения т. н. сионистского заговора в МГБ полковник медицинской службы Григорий Майрановский (приговорен ОСО МГБ 14 февраля 1953-го к 10 годам) сам обратил на себя внимание прокуратуры.

Весной 1953-го в надежде выйти на свободу он неоднократно обращался к новому министру внутренних дел Берии и в письмах открыто писал о своей "особой работе" в спецлаборатории и упирал на свои заслуги.

В первом, из Владимирской тюрьмы 21 апреля 1953-го, он писал: "Моей рукой был уничтожен не один десяток заклятых врагов Советской власти, в том числе националистов всяческого рода (и еврейских) – об этом известно генерал-лейтенанту П.А.Судоплатову" — и заверял Берию: готов выполнить "все Ваши задания на благо нашей могучей Родины".

После ареста Берии эти письма попали в руки следствия, и ниточка стала раскручиваться. 18 августа 1953-го дело Майрановского было передано в прокуратуру.

На допросе 27 августа 1953-го Майрановский подробно рассказал, как в конце 1938-го или начале 1939-го обратился к Берии с просьбой разрешить ему проводить опыты над людьми и в результате: "Берия одобрил мое предложение. Мне было поручено провести эти исследования над осужденными".

Теперь настала очередь допросить главного обвиняемого. На прямой вопрос об испытании ядов на приговоренных к расстрелу 28 августа 1953-го Берия ответил: "Не помню".

Но после зачтения ему показаний Майрановского понял, что отпираться бессмысленно: "Я признаю, что то, о чем свидетельствует Майрановский, является страшным, кровавым преступлением. Я давал задание Майрановскому о производстве опытов над осужденными к ВМН, но это не являлось моей идеей".

Тут же Берию спросили, был ли его заместитель Всеволод Меркулов посвящен в тайну деятельности спецлаборатории. Берия ответил – "безусловно", уточнив, что тот "больше занимался этим".

Еще немного подумав, Берия решил, что недостаточно внятно объяснил свою подчиненную роль в этом деле: "Хочу дополнить, что указания об организации спецлаборатории мною было получено от И.В. Сталина и в соответствии с этими указаниями производились опыты, о которых речь шла выше".

К этому времени Меркулов, занимавший должность министра госконтроля СССР, еще не был арестован. Но следствие имело на него виды как на ближайшего сподвижника Берии и пока допрашивало в качестве свидетеля.

К удивлению прокурорских следователей, Меркулов на допросе 29 августа 1953-го не только не отрицал наличия в НКВД такой лаборатории, но и взялся теоретически обосновывать ее необходимость.

На вопрос, не считает ли он, что эти опыты – преступление против человечности, Меркулов изрек: "Я этого не считаю, так как конечной целью опытов была борьба с врагами советского государства. НКВД – это такой орган, который мог применять подобные опыты над осужденными врагами Советской власти и в интересах советского государства. Как работник НКВД, я выполнял эти задания, но, как человек, считал подобного рода опыты нежелательными".

Так в лице Меркулова государство победило человека.

Подобными откровениями свидетель Меркулов проторил себе прямую дорогу в обвиняемые. Генеральный прокурор Руденко 1 сентября 1953-го направил Маленкову справку о Меркулове с просьбой санкционировать его арест как одного из "соратников Берии", руководившего деятельностью секретной лаборатории, где проводились опыты над людьми.

Между тем Берия по ходу дела пытался всячески умалить свою роль в организации и функционировании "лаборатории Икс".

На допросе 31 августа заявил: "Майрановского я видел всего два или три раза. Он мне докладывал о работе лаборатории и об опытах над живыми людьми", а санкции на проведение конкретных экспериментов давал Меркулов".

Более того, Берия пояснил, что вскоре после своего назначения наркомом он "интересовался этими ядами в связи с наметившейся акцией в отношении Гитлера".

На вопрос, "как вы оцениваете опыты над живыми людьми, тайные похищения и убийства людей", Берия ответил: "Это недопустимые явления и кровавые преступления".

Меркулов, будучи арестованным, на допросе 28 сентября признал, что лично дал разрешение Майрановскому на применение ядов к 30–40 осужденным, пояснив, что никто, кроме него и Берии, не мог давать такое разрешение.

Он вновь повторил, что не считает это незаконным, так как речь шла о приговоренных к высшей мере и имелась санкция Берии.

Правда, оговорился: "Я, в частности, не предполагал, что эти опыты носят мучительный характер. Я полагал даже, что процедура незаметного отравления осужденного менее мучительна, чем процедура расстрела. Конечно, я обязан был интересоваться деталями проведения опытов и создать в них должные рамки или даже прекратить их вовсе".

Майрановский на допросах 6 и 7 августа 1953-го подробно рассказал, какие яды он испытывал на заключенных.

В списке полтора десятка наименований, от неорганических соединений мышьяка и таллия, цианистых калия и натрия до сложных органических веществ: колхицина, дигитоксина, аконитина, стрихнина и природного яда – кураре.

Причем параллельно шли испытания этих же ядов и на животных, и результаты Майрановский опубликовал в 1945-м. Понятно, что об испытаниях на людях он в публикациях умалчивал.

Как увлеченный естествоиспытатель Майрановский не мог не поделиться со следователем "своими открытиями" и впечатлениями.

Он подробно рассказывал о картине отравления тем или иным ядом. Например, о том, что наиболее мучительной была смерть от аконитина, которым он отравил десять человек: "Должен сказать, что мне самому становится жутко, когда я вспоминаю все это".

Помимо Майрановского, занятого токсикологическими исследованиями, в опытах на людях принимали участие старший химик спецлаборатории Александр Григорович и бактериолог Сергей Муромцев, испытывавший на заключенных ботулинический токсин.

Допуск в лабораторию имели: Судоплатов, Эйтингон, Филимонов и начальник лаборатории Аркадий Осинкин.

Как пояснил на следствии Майрановский, помимо руководителей НКВД об опытах на людях знали и подчиненные коменданту Лубянки Блохину сотрудники комендатуры: братья Василий и Иван Шигалевы, Демьян Семенихин, Иван Фельдман, Иван Антонов, Василий Бодунов, Александр Дмитриев, которые обычно производили расстрелы, а в случае передачи приговоренных в лабораторию Майрановского были избавлены от необходимости выполнять свои палаческие обязанности.

Трудно сказать, были ли они рады этому обстоятельству, не видели ли в Майрановском конкурента, способного "отобрать работу" – заменит пробиркой с ядом их натруженные и мозолистые от рукояток пистолетов руки. И что тогда – увольняться?

Подробно об истории создания лаборатории рассказал комендант Василий Блохин на допросе 19 сентября 1953-го.

Берия вскоре после назначения наркомом внутренних дел вызвал его и сказал, что нужно подготовить помещение для производства опытов над заключенными, приговоренными к расстрелу. Блохин датирует этот разговор 1938 годом.

Сначала Берия выяснил, нельзя ли использовать для этого помещение в доме № 2 (в главном здании НКВД на Лубянке). Блохин ответил, что такую работу в доме № 2 проводить нельзя и есть возможность оборудовать помещение в другом доме (как явствует из показаний Майрановского, это было здание НКВД в Варсанофьевском переулке).

Блохин набросал план и передал Мамулову. Из помещения 1-го этажа было сделано 5 камер и при них приемная.

Майрановский вводил яд заключенным через пищу, путем уколов тростью или шприцем, а также проводил опыты с беззвучным оружием.

Блохин рассказал: "При умерщвлении доставленных арестованных путем введения различных ядов присутствовал я, а чаще дежурные, но во всех случаях, когда умерщвление уже было произведено, я приходил в помещение Майрановского для того, чтобы закончить всю операцию. Из управления Судоплатова – чаще других в помещении Майрановского бывал Эйтингон, несколько реже бывал Судоплатов. Во всех случаях умерщвления бывали представители отдела "А" Подобедов, Герцовский, Воробьев".

Задания спецотделу, а с 1943-го – отделу "А" подобрать приговоренных для передачи их в лабораторию давали Берия и его заместители Меркулов и Кобулов. Арестованных, подлежащих доставке к Майрановскому, доставляли и размещали по камерам, обязательно с участием работников отдела "А".

"После умерщвления арестованных также обязательно присутствовал представитель отдела "А", который на обороте предписания составлял акт о приведении приговора в исполнение, который подшивался работником отдела "А", а также мною и иногда представителем управления Судоплатова. Эти акты хранятся в отделе "А"..."

Блохин пояснил, что умерщвление таким способом приговоренных шло с конца 1938 по 1947 год. Больше всего в 1939 – 1940 гг. - около 40 человек.

С началом войны это прекратилось, и с 1943-го, когда опыты на людях возобновились, – около 30 человек.

Блохин вел тетрадку, куда по собственному почину заносил фамилии подопытных, но в 1941-м сжег ее, потом возобновил записи в 1943-м и, уходя на пенсию в 1953-м, передал тетрадку своему заместителю Яковлеву, а тот с согласия Блохина ее сжег.

В декабре 1953-го Берия и его ближайшие соратники были осуждены и расстреляны.

Но расследование прокуратурой истории спецлаборатории продолжалось. Вот что рассказал о своем участии в деятельности спецлаборатории и опытах на людях 4 марта 1954-го на допросе в прокуратуре Муромцев. В 1942-м его вызвал Судоплатов и в присутствии Филимонова предложил участвовать в дежурствах в спецлаборатории. В обязанности входило наблюдение и запись результатов наблюдений.

"Лично я, – сказал Муромцев, — участия во введении ядов не принимал". Согласно показаниям Муромцева, почти ежедневно в "Лаборатории Икс" бывал Филимонов, "один раз при мне был Судоплатов (приходил вместе с Филимоновым) – осмотрел обстановку, прошел по коридорчику, посидел несколько минут в приемной, задал несколько вопросов Майрановскому и ушел".

Как рассказал Муромцев, он дежурил в спецлаборатории недолго – 2–3 месяца, потом отказался, так как не был "в состоянии переносить эту обстановку": непрерывное пьянство Майрановского, Григоровича, Филимонова вместе с работниками спецгруппы.

"Кроме того, сам Майрановский поражал своим зверским, садистским отношением к заключенным". Некоторые препараты вызывали у заключенных тяжелые мучения.

У Муромцева стали портиться отношения с женой (ей не нравилось, что он не ночует дома). Муромцев поговорил с Блохиным, тот доложил Судоплатову, и его не стали больше брать на дежурства. Как пояснил Муромцев, "с Филимоновым я не стал говорить, так как он к тому времени спился".

За время дежурств Муромцева были проведены опыты над примерно 15 осужденными. На вопрос, испытывал ли Муромцев свои препараты, он ответил: "Однажды мне Филимонов сказал, что по предложению Судоплатова я должен проверить действие токсина бутулинуса (так в тексте, речь идет о ботулиническом токсине. – Н. П.) в спецлаборатории, куда я был ими введен для дежурств у Майрановского".

Опыт Муромцев провел вместе с Майрановским, токсин был дан вместе с пищей. "Таких опытов было три, кажется, со смертельным исходом. Смерть наступила в течение 48 часов". Во всех случаях наблюдались слабые желудочные боли, тошнота и паралич. Результаты опытов по ботулиническому токсину Филимонов докладывал Судоплатову.

Еще Муромцев вспомнил, как один раз по распоряжению Судоплатова, переданному через Филимонова, он выдал во время войны Майрановскому одну дозу ботулинического токсина для применения, как ему сказал Филимонов, за кордоном, в Париже.

Потом Муромцева вызвал Судоплатов и в присутствии Филимонова ругал за то, что препарат оказался не действующим.

Муромцев пояснил, что не знал о том, кто эти люди, доставлявшиеся для опытов, а знал лишь, что они приговорены к ВМН. И добавил: "Вообще, я считаю, эти исследования с общечеловеческой точки зрения недопустимыми. Нам говорили, что все эти яды должны идти на операции за кордон. Говорили Филимонов и Судоплатов".

Майрановского на допросе 13 марта 1954-го спросили, почему он скрыл, что исследование ядов вел в конце 1938-го еще во внутренней тюрьме.

Майрановский признал, что исследования начал в комнате, находящейся в доме в Варсанофьевском переулке, но один раз, когда нужно было проверить какое-то средство, чтобы дать его руководству, производил опыты во внутренней тюрьме НКВД.

Григорович стал помогать в дежурствах, когда опыты проводились еще в одной комнате в Варсанофьевском переулке, помогал и В.Д.Щеголев (он в апреле 1940-го в ходе экспериментов отравился и покончил с собой).

Был задан вопрос об опытах с отравленными пулями, и Майрановский рассказал, что опыты им проводились при Филимонове. Участовали сам Майрановский, Григорович, Филимонов и спецгруппа Блохина.

Это были облегченные пули, внутри которых был аконитин: "Начали эти опыты в верхней камере в Варсанофьевском переулке, но тогда, когда уже в шести нижних проводились исследования ядов".

Майрановский: "В Варсанофьевском переулке, в верхней камере мы проделали опыты, кажется, на трех человеках. Потом эти опыты проводились в подвале, где приводились приговоры в исполнение, в том же здании Варсанофьевского переулка. Здесь примерно было проведено опытов над десятью осужденными".

Производились выстрелы в "неубойные" места разрывными пулями. Смерть наступала в промежуток от 15 минут до часа, в зависимости от того, куда попала пуля. Стреляли в "подопытных" Филимонов или кто-либо из спецгруппы.

"Мне кажется, – добавил Майрановский, – Григорович не стрелял, сам я тоже ни разу не стрелял… все случаи при применении отравленных пуль кончались смертью, хотя я вспоминаю один случай, когда подопытного достреливали работники спецгруппы". И был случай, когда пуля остановилась у кости, и подопытный ее вытащил. При опытах с отравленными пулями в подвале присутствовали Майрановский, Филимонов, Григорович, Блохин и его работники из спецгруппы.

Еще Майрановский вспомнил об опытах с отравленной ядом подушкой, что вызывало сон, и о том, как давали большие дозы снотворного, что вызывало смерть.

Ряд преступных эпизодов так и не был расследован.

Майрановский на допросе 27 августа 1953-го рассказал, что участвовал в операциях по устранению людей в ходе тайных встреч на конспиративных квартирах.

Задания он получал через Судоплатова. Обсуждение предстоящих акций проходило у Берии или Меркулова, и во всех случаях в обсуждении участвовал Судоплатов (иногда Эйтингон и Филимонов).

Как пояснил Майрановский, "мне никогда не говорилось, за что то или иное лицо должно быть умерщвлено, и даже не назывались фамилии".

Майрановскому организовывали встречу с потенциальной жертвой на конспиративной квартире, и во время еды, выпивки, как он пояснил, "мною подмешивались яды", а иногда предварительно "одурманенное лицо" убивал посредством инъекции.

Как сообщил Майрановский, "это несколько десятков человек".

Дал показания о спецлаборатории и Судоплатов. На допросе 1 сентября 1953-го он рассказал, что в курс дела о "Лаборатории Икс" и опытах его ввел начальник 4-го спецотдела НКВД Филимонов, когда его отдел вошел в управление, руководимое Судоплатовым.

Работу в "особой лаборатории" проводили Филимонов, Майрановский и Муромцев и отчитывались о ней перед Меркуловым и Берией. Согласно сохранившимся протоколам испытаний, работа началась в 1937 или 1938 годах. Всего сохранилось 150 протоколов.

По свидетельству Судоплатова, Абакумов в 1946-м отдал распоряжение ликвидировать лабораторию, а протоколы испытаний – хранить у себя. И Судоплатов хранил эти документы вплоть до своего ареста в августе 1953-го.

После ареста Судоплатова протоколы находились в Генеральной прокуратуре.

В 1954-м папка с названием "Материалы лаборатории Х" была передана из Генеральной прокуратуры на постоянное хранение в КГБ.

Ее содержание нынешняя ФСБ хранит в тайне, хотя это противоречит ст. 7 "Закона о государственной тайне", запрещающей засекречивать сведения о репрессиях и преступлениях против правосудия.

Интересно, как долго ФСБ намерена хранить в тайне имена жертв преступных экспериментов сталинских чекистов?

Источник: "Новая газета"



http://www.hro.org/node/8308



Сталинские «стахановцы» НКВД

Оригинал взят у sudenko в Сталинские «стахановцы» НКВД
Оригинал взят у votvamnews в Сталинские "стахановцы" НКВД

Сталинисты и советские патриоты незаслуженно умалчивают о ещё одном типе «стахановцев» – палачах НКВД. Среди них есть настоящие рекордсмены: генерал Василий Блохин лично расстрелял 20 тыс. человек, Пётр Магго – 10 тыс. Большинство из палачей умерли своей смертью, похоронены с почестями и до сих пор чтимы силовиками.
палачи

Источник

Палачи-рекордсмены
Говоря о сталинских репрессиях, чаще всего упоминают  только ГУЛАГ. Однако он был лишь частью репрессивной машины. Сотни тысяч людей до ГУЛАГа не доживали, заканчивая свой путь в расстрельных комнатах или полигонах. НКВД (позднее МГБ) отладили систему расстрелов, работавшую как машина.

Масштаб этой системы поражает. Так, на пике репрессий, в 1937 году было расстреляно 353.074 человека – т.е. почти по 1 тыс. в день. В 1938 году – 328.618. Далее число расстрелов резко уменьшилось (1939 год – 2552, 1940 – 1649, 1950 – 1609; примерно на таком уровне до смерти Сталина было ежегодное число людей, приговорённый к ВМН). Тем не менее, у расстрельных дел мастеров и в эти годы работы хватало – то надо было казнить десятки тысяч польских офицеров (Катынь, Калинин), то дезертиров во время ВОВ.

Подавляющее число расстрелов (до 60%) проводилось в Москве, после недолгих допросов и отсидки на Лубянке и скорого внесудебного приговора «тройкой». Поэтому и «стахановцы» НКВД орудовали в основном тоже в столице. Круг их был ограничен – на всю Москву всего лишь 10-15 человек. Такое небольшое число палачей объяснялось не тем, что трудно было найти исполнителей этих обязанностей, а потому что настоящий палач должен был быть мастером своего дела: иметь устойчивую психику (ниже будет описано, как ломалась психика даже у опытных стахановцев), профессиональные навыки, скрытность (даже ближайшие родственники палачей не знали, в чём заключается их работа в НКВД), преданность делу…

палачи-3
Расстрельная команда НКВД

Один из таких мастеров, настоящий рекордсмен – Василий Михайлович Блохин. За свою долгую трудовую биографию генерал-майор Блохин лично расстрелял около 20.000 человек. Два других призёра – Пётр Иванович Магго и С.Н.Надарая – остали с большим отрывом: всего примерно по 10.000 расстрелянных на каждого.
Василий Иванович родился в 1895 году в семье крестьянина-бедняка, во Владимирской области. В 15 лет начал работать каменщиком в Москве, в Первую мировую дорос до унтер-офицера. С 1921 года – в ЧК. В чине коменданта ОГПУ-НКВД-МГБ – с 1926 года, и бессменный командующий расстрелами вплоть до выхода на пенсию в 1953 году. Без отрыва от производства в 1933 году окончил Московский архитектурно-строительный институт. Т.е. стал интеллигентом.
Работа у Блохина была тяжёлая: фактически он единственный из расстрельной команды примерно в 15 палачей дожил в добром здравии до пенсии. Возможно, потому, что всегда соблюдал технику безопасности на производстве и не пил на работе.
Один из палачей Емельянов вспоминал: «Водку, само собой, пили до потери сознательности. Что ни говорите, а работа была не из лёгких. Уставали так сильно, что на ногах порой едва держались. А одеколоном мылись. До пояса. Иначе не избавиться от запаха крови и пороха. Даже собаки от нас шарахались, и если лаяли, то издалека».

blohin_2

(Василий Блохин)

Неудивительно, что умирали исполнители рано, или сходили с ума. Так, умерли своей смертью в 1931 году Юсис, в 1941 – Магго, в 1942 – Василий Шигалёв, а его брат Иван Шигалёв – в 1944-м. Многие уволились на пенсию, получив инвалидность по причине шизофрении – как Емельянов, или нервно-психической болезни – Мач. В приказе об увольнении Емельянова так и говорилось: «Тов. Емельянов переводится на пенсию по случаю болезни (шизофрения), связанной исключительно с долголетней оперативной работой в органах»
А Пётр Иванович Магго однажды, расстреляв около 20 человек, так вошёл в раж, что заорал на стоящего рядом начальника особого отдела Попова, перепутав того с ещё одной жертвой: «А ты чего тут стоишь? Раздевайся! Немедленно! А то пристрелю на месте!» Перепуганный особист еле отбился от фанатика своего дела.
Как-то Магго попало от его непосредственного начальника И.Д.Берга. Ссылаясь на Магго, Берг указал в письменном отчёте, что многие приговорённые умирают со словами: «Да здравствует Сталин!» Резолюция руководства была такой: «Надо проводить воспитательную работу среди приговорённых к расстрелу, чтобы они в столь неподходящий момент не марали имя вождя!» Пришлось Петру Ивановичу кому-то перед расстрелом читать и лекции.

магго

(Магго похоронен на Новодевичьем кладбище; время от времени кто-то наносит на его гробницу надпись «палач»)

Как же от такой работы не заболеть?

А вот Василий Иванович Блохин предварительно облачался перед расстрелом в соответствующую кожаную униформу – фартук ниже колена, краги и картуз. Любил до расстрела и после не спеша выпить чаю. Ещё он с детства любил лошадей (ребёнком 10-ти лет он подрабатывал пастухом), и в перерывах между работой рассматривал иллюстрированные книжки про них. После его смерти осталась библиотека из примерно 700 книг о коневодстве. Умел расслабляться человек.
Кстати, именно Блохин руководил расстрелом в Катыни, и лично расстрелял там около 700 поляков.

В 1991 году на допросе в Генеральной Военной прокуратуре СССР один из членов этой расстрельной команды, бывший начальник УНКВД по Калининской области Токарев рассказывал:
«Яблоков (следователь): Если я правильно понял, польских военнопленных расстреливали из «Вальтеров». Да?
Токарев: Из «Вальтеров». Это я хорошо знаю, так как привезли их целый чемодан. Этим руководил сам Блохин. Давал пистолеты, а когда заканчивалась работа – пистолеты отбирались. Забирал сам Блохин».

Похоронили Василия Ивановича Блохина в 1955 году на Новодевичьем кладбище. Там же, на почётных местах, похоронены и другие сталинские палачи (в т.ч. призёр Магго). Правда, после ареста Берии Блохина лишили звания генерал-майора и восьми орденов, а также пенсии в размере 3150 рублей (средняя зарплата по стране тогда была рублей 700). Блохин не выдержал таких «репрессий» и умер от инфаркта. В конце 1960-х посмертно звания и ордена ему вернули, фактически реабилитировав.

блохин-2

(Могила ветерана Василия Блохина)

Расстрел и вправду оказался своего рода искусством. Пётр Магго так поучал неопытных палачей:
«У того, кого ведёшь расстреливать, руки обязательно связаны сзади проволокой. Велишь ему следовать вперёд, а сам, с наганом в руке, за ним. Где нужно, командуешь «вправо», «влево», пока не выведешь к месту, где заготовлены опилки или песок. Там ему дуло к затылку и трррах! И одновременно даёшь крепкий пинок в задницу. Чтобы кровь не обрызгала гимнастерку и чтобы жене не приходилось опять её стирать».

А вот описание вышеупомянутым Токаревым расстрела польских офицеров под Калининым, 5 апреля 1940 года:
«Блохин дал сигнал, говоря: «Ну пойдём, давайте начнём». Блохин положил свою специальную одежду: кожаная коричневая шляпа, длинный кожаный плащ, коричневые кожаные перчатки, с рукавами выше локтя. Для меня это было большое впечатление – я увидел палача.
Блохин и Рубанов приводили людей по одному, через коридор, поворачивали влево, где находилась красная комната. Висели разные плакаты пропаганды, была гипсовая статуя Ленина. Красная комната или ленинская комната  была комнатой размером 5 на 5 метров. Здесь в последний раз проверяли личность заключённого, спрашивая о его имени и дате рождения. Затем отмечали в списке, чтобы не было никакой ошибки.
Наконец, на польского офицера или полицейского надевали наручники и отводили его в «камеру экзекуции». Здесь жизнь пленного, заканчивалась выстрелом в заднюю часть головы. Опытные палачи стреляли в шею, держа ствол косо вверх. Тогда была вероятность, что пуля выйдет через глаз или рот. Тогда будет только немного крови, в то время как пуля выстреленная в затылок, приводит к обильному кровотечению (вытекает больше одного литра крови). А убивали, по меньшей мере, 250 человек в день.
Трупы убитых выкидывали из камеры, где происходили убийства, через запасные двери во двор, где ждал грузовик. Кузова автомобилей каждый день отмывали от фрагментов мозга и крови. Трупы (по 25-30 на каждый автомобиль) закрывали брезентом, который в конце «операции» Блохин приказал сжечь. Тела, брошенные в автомобили, перевозили к общим траншеям, в лесу недалеко от Медное. Эти траншеи закапывал НКВД-ист, оператор экскаватора Антонов, со своим помощником.
Когда все заключенные Осташково уже были уничтожены, Блохин устроил прощальное возлияние для лиц, которые убили более 6300 человек. Блохин получил премию в сумме месячного оклада. Кому-то в качестве премии выдали наградной наган, велосипед, патефон».

Как уже говорилось выше, после смерти Сталина репрессии палачей почти не коснулись. Наиболее пострадавшим считается Надарая. Он дослужился до начальника личной охраны Л.П.Берия. Универсальный специалист – лично вёл следствие, и лично расстреливал. Отличался высокой производительностью труда – до 500 «исполненных» за ночь. В 1955 г. получил 10 лет лагерей. Освободился в 1965, после чего его спокойно дожил в Грузии пенсионером.

палачи-2

А вот палачи поменьше рангом (всего по несколько сотен собственноручно расстрелянных), бывало, заканчивали тоже расстрелом. Показательна тут судьба НКВДшников, участвовавших в массовом расстреле т.н. «Соловецкого этапа» в карельском городке Сандармохе (около 2 тыс. трупов) в октябре 1937 года.
Расстрелы начались 27 октября, затем был перерыв четыре дня, потому что главный палач Матвеев запил, расстроившись из-за побега одного заключенного (его вскоре поймали и расстреляли). Первого ноября расстрелы возобновились и продолжались до 4 ноября. По окончании операции одни палачи были награждены, другие (уже в декабре, т.е. месяц спустя) арестованы.

Например, приказом по УНКВД ЛО от 20 декабря 1937 года «За «самоотверженную работу по борьбе с контрреволюцией» был награжден ценным подарком, а именно – радиолой с пластинками – главный убийца Соловецкого этапа Матвеев; другие члены опербригады, работавшей с Матвеевым, награждены пистолетами Коровина и часами.

Большинство же сотрудников, участвовавших или имевших отношение к расстрелам Соловецкого этапа, были арестованы и этапированы в Москву. Это были: начальник 10-го (тюремного отдела) ГУГБ НКВД СССР москвич Николай (Лука) Антонов-Грисюк; еще один москвич, старший майор госбезопасности, зам. наркома водного транспорта Вейншток Яков Маркович. Арестован специально вызванный на операцию из Карлага начальник 2-го отдела Карагандинского ИТЛ Круковский Всеволод Михайлович; был арестован и доставлен в Москву прокурор Ленинградской области, член тройки Позерн Б.П. Все они были в Москве осуждены, расстреляны и доставлены для кремации в Донской крематорий как шпионы и диверсанты. Интересно, что стрелял в них, некогда бывших его сослуживцами, тот самый Василий Михайлович Блохин.

труп-справка

(Справка на трупы, подписанная Блохиным)

Все эти расстрелянные НКВДшники, будучи сами палачами, – в разные годы – реабилитированы.

Главный исполнитель расстрелов Соловецкого этапа в Сандормохе Матвеев с санкции Л.П.Берии через полтора года, в марте 1939 года, всё же был арестован (т.н. «бериевская чистка рядов»).
Судьба Матвеева, в отличие от многих других соловецких палачей, сложилась благополучно. Военным трибуналом войск НКВД ЛВО он был осужден по ст. 193-17«а» УК РСФСР на 10 лет ИТЛ. Но при пересмотре дела Военной коллегией Верховного суда СССР срок ему снизили до 3 лет. Наград не лишили. Отбывал он наказание на Волголаге, к тому же его освободили досрочно.
Во время войны он уже занимал должность начальника внутренней тюрьмы УНКГБ; к его прежним наградам добавился орден Ленина. Иногда возвращался к своему ремеслу – стрелял осуждённых. Он умер своей смертью уже при Брежневе.

Ещё один соловецкий палач Гарин (около 400 лично расстрелянных) весной 1938 года был переведён начальником лагеря в Карелию, в 1940-м  умер от сердечного приступа, зато похоронен с почестями в Москве на Новодевичьем кладбище.

Расстрел

Палач Раевский (расстрелял около 300 человек) был арестован с санкции Л.П.Берии как «один из руководителей контрреволюционной повстанческой организации, существовавшей среди лагерников на острове Соловки», отбывал наказание в Унжлаге, где заведовал изолятором на штрафном пункте. После хрущёвской реабилитации восстановлен в звании подполковника. Палач Коллегов, также проходивший по этому делу и тоже в итоге расстрелянный, реабилитирован в 1959-м.

Все эти палачи сегодня тоже считаются «жертвами сталинских репрессий». Кто-то занесён в залы славы ФСБ (в основном в регионах).


ФЁДОР ТЕРТИЦКИЙ ВСТРЕТИЛСЯ С АГЕНТОМ ПОВИБУ

Недавно блогер Фёдор Тертицкий - "русский сеульчанин", как он себя называет, встретился в одном из сеульских ресторанов с северокорейцем, завербованным тайной полицией Северной Кореи - повибу, и затем засланным в Южную Корею.
Об этом случае он рассказывает в своём блоге.


Uploaded with ImageShack.us

Напомню уважаемому френду, что законы страны, в которой он сейчас имеет счастье находиться, требуют в подобных случаях немедленно заявить об этом в полицию.

50 ЛЕТ РАССТРЕЛА РАБОЧИХ В НОВОЧЕРКАССКЕ

Оригинал взят у sudenko в Страх потерять власть рождает чудовищ
Оригинал взят у rusistka в Новочеркасск: мы помним!
Сегодня - 50 лет расстрела рабочих в Новочеркасске.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!

Оригинал взят у afrikane3 в 7128. Новочеркасск: мы помним!
Оригинал взят у eyra_0501 в 7128. Новочеркасск: мы помним!

Отсюда

Поставили памятник. Но какой! "Новочеркасская трагедия" - это обезличенные слова. Потому что это не просто трагедия, не несчастный случай. Это - хладнокровный расстрел хрущовскими бандитами рабочей демонстрации с последующими репрессиями против выживших. Бандиты стреляли прицельно по людям, как уже делали это и в Грузии, и в Венгрии в 56-м, как было в Краснодаре в 61-м, когда застрелили школьника во время волнений, как было в восставших после смерти Сталина лагерях ГУЛАГа.
Цель была одна - убить побольше людей. Стреляли даже по деревьям, на которых сидели дети, наблюдавшие за демонстрацией. Наверняка и эти выстрелы были прицельными и сделанными совершенно сознательно - опьяневшие от крови и собственной безнаказанности бандиты изволили развлекаться.
А потом и трупы вывезли для тайного захоронения (не правда ли, похоже на то, что творила уже другая банда в 93-м?) Думали, что страна, строящая коммунизм, забудет об "инциденте". Просчитались.
Люди не забыли.


Новочеркасские рабочие, расстрелянные по так называемому "приговору" так называемого "суда" в 1962 г.

Оригинал взят у b_u_d_y_o_n в 50
1-3 июня 1962 года - 50 лет новочеркасскому расстрелу. Я че-то смотрю СМИ ЭС эту тему упорно игнорируют. Видимо "напрашиваются аналогии". Я совершенно уверен что и армия и мусора будут спокойно стрелять в толпу если прикажут, даже без привзяки к нацсоставу. Как в Новочеркасске. Кстати, этот случай - подтверждение того факта, что практически все бунты и "коллаборцианизьм" в ЭС происходили по окраинам (Дон, Яик, Сибирь, Украина), либо в районах где не было крепостного права (напр. - т.н. "Локотская республика"). Неясно только с Тамбовом в 1921. Так что выводы тоже напрашиваются.

50 лет тому назад. Новочеркасск. Расстрел безоружных демонстрантов

КОГО И КАК МЫ БУДЕМ "ВЫБИРАТЬ"

Оригинал взят у b_nemtsov в Аресты и выборы
UPD: Сегодня - новое задержание. Во Владимире задержаны лидер владимирской "Солидарности" Наталья Новожилова и редактор газеты "Томикс" Анна Голинкина. Задерживали сотрудники центра "Э" во время раздачи наших листовок.
Сейчас Наталья и Анна находятся в отделении полиции. Руководство центра "Э" грозит Новожиловой арестов на 3 суток, чтобы 4 декабря она была за решеткой.
Накануне владимирский областной избирком вопреки постановлению Конституционного суда о законности агитации против всех принял решение о несоответствии наших листовок путинскому законодательству.
Вчера в Томске прошли обыски в офисе «Солидарности».
Задержаны наши активисты Александр Пустовойтов, Ойбек и Алевтина Артыковы. Без каких-либо обвинений и документов изъяты доклады «Путин. Коррупция» и «Путин. Итоги», листовки, спикеры и другая агитационная продукция кампании "Поставь крест на воровской власти!":

715005

715006

715007 
До этого аресты и изъятия проходили в Иваново, Барнауле, Ульяновске, Санкт-Петербурге, Саратове, Красноярске, Москве, Нижнем Новгороде.

Тут некоторые настойчиво навязывают мысль о том, что голосование против всех – это поддержка ПЖИВ. Друзья, как вы думаете, когда люди поддерживают власть, их разве отправляют за решетку?

Миф о том, что перечеркивая бюллетень, вы отдаете голоса «Единой России», широко распространенный в сети и за ее пределами является 100-процентным враньем.

На самом деле, голосование Против всех снижает процент всех партий. И хотя эти голоса перераспределяются в пользу прошедших партий, на расклад политических сил они не влияют. По той причине, что все до единой партии, допущенные к выборам, не самостоятельные, зависящие от Кремля.

Четко и ясно об этом в новом ролике моего товарища Леонида Мартынюка.



Голосование Против всех – это протест против лжи, имитации, коррупции и произвола.
А голосование за одну из партий – это соучастие в игре шулеров.

4 декабря я пойду на свой избирательный участок, возьму бюллетень, перечеркну его крест-накрест, поставлю кресты всем партиям и напишу на нем «Верните выборы, гады!».

Напомню, мы объявили конкурс на лучшее оформление избирательного бюллетеня. Участвуйте!

А 5 декабря в семь часов вечера на Чистых прудах мы проведем митинг оппозиции, подводящий реальные итоги так называемых "выборов", а не те, что нам назовет Чуров.

Приходите!

Блог на сайте "Эхо Москвы"

СВИСТОПЛЯСКА ВОКРУГ ТРАГЕДИИ

26 марта 2010 года, неподалеку от необитаемого острова Пэннёндо в Жёлтом море, затонул южнокорейский сторожевой корабль «Чхонан»:

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A7%D1%85%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D0%BD_(%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%B2%D0%B5%D1%82)

Из 104 членов экипажа корвета погибло 46 человек, 58 человек удалось спасти.
Корабль утонул в результате взрыва, который произошел в его кормовой части.
В память о погибших на «Чхонане» моряках правительство Республики Корея объявило в стране пятидневный траур.

В море случилась трагедия. Погибли люди. Правительство Республики Корея не спешило с объявлением результатов расследования происшествия и определением виновника. Тщательно проверялись все возможные версии, дотошно исследовались все с трудом выловленные из морской пучины вещественные доказательства. Тем самым, естественно, своим продолжительным молчанием предоставляя возможность вездесущим журналистам - честным и не очень, неподкупным и со всеми потрохами купленным - возможность выразить весь свой плюрализм мнений.

И вот – расследование завершено. Вывод однозначен – корвет «Чхонан» потерпел крушение от торпедной атаки со стороны Северной Кореи:

http://world.kbs.co.kr/russian/news/news_issue_detail.htm?No=18401&id=issue

Впоследствии выводы южнокорейских экспертов подтвердила международная комиссия, специалистов из Австралии, Великобритании, США, Швеции и Южной Кореи.

Северная Корея сразу, не дожидаясь обнародования окончательных выводов южнокорейской и международной комиссий, заявила о том, что результаты расследований «фальсифицируются». Здесь я хочу спросить русских друзей, уверены ли они в справедливости известных русских поговорок о том, на ком шапка горит, и кто громче всех кричит «держи вора!»?

Впоследствии, уже после объявления окончательных результатов трагедии, Северная Корея организовала хакерскую атаку на южнокорейские интернет-ресурсы, пытаясь навязать свою версию трагедии, якобы от имени южнокорейских домохозяек:

http://lenta.ru/news/2010/06/01/trolling/


Бывший северокорейский подводник не сомневается в виновности КНДР:

http://flot.com/nowadays/concept/opposite/leesopinion/


Более чем странной мне представляется реакция так называемой российской корееведческой общественности – сообщества специалистов – квалифицированных и не очень, честных и ответственных и далеко не всегда таких, но неизменно тесно связанных с правящим в России режимом, Единой Россией и госбезопасностью.
Подробнейшим образом обсуждая все выдвинутые версии трагедии, эти «специалисты», на мой взгляд, были озабочены самой первой и самой важной задачей – любой ценой выгородить Северную Корею.

Во время дискуссии в блоге Константина Асмолова никто (!) не поддержал версии:

1. Да, это КНДР. Мы видим новые и более реальные доказательства этого (прилагаются, действительно убедительны).

2. Да, это КНДР. Доказательства РК нас вполне убедили.

http://makkawity.livejournal.com/1353391.html

В другом месте Константин предупредил, что версия о том, «что это сделал безумный северокорейский режим», с порога отметается. Понятно, сторонники такой версии – «мрази», «подонки», «предатели» и т.д. И это называется – объективность и беспристрастность???

Сейчас в Сеул, по просьбе правительства Республики Корея, отправилась делегация российских специалистов. Чтобы исследовать и осмотреть всё на месте, в Корею отправился даже известный блоггер и путешественник, бывший корреспондент ТАСС в Пхеньяне, Иван Захарченко. Думаю, эта поездка позволит Ивану отбросить сомнения и взглянуть на трагедию и её причины непредвзято.

Выводы российской комиссии также предугадать нетрудно. Если, конечно, члены делегации – не круглые идиоты, и если они не пожелают сделать объектами для насмешек самих себя и страну, которую они представляют.

В таком случае реакция господина Асмолова будет примерно такой:

«Российской делегации специалистов также нет доверия.
Они представили не все доказательства официальной версии.
Например, где доказательства, что вода в Жёлтом море солёная???»

ПРЕЗИДЕНТ ЛИ МЁН БАК. ОБРАЩЕНИЕ К НАЦИИ






Уважаемые граждане Республики Корея!
Сегодня я выступаю перед вами, испытывая острое ощущение того, что ситуация вокруг корейского полуострова встречает важный поворотный момент.
Корвет «Чхонан» затонул из-за внезапного торпедного нападения Северной Кореи.
Это опять была Северная Корея.
В то мирное время, когда наши граждане расслабляются после тяжелого дня, Северная Корея разорвала пополам мир корейского полуострова.
Затопление корвета «Чхонан» - это «Военная провокация Северной Кореи, напавшей на Республику Корея».
После нападения 25 июня 1950 года (Корейской войны), Северная Корея постоянно продолжает совершать силовые провокации, такие как Рангунский теракт(1983г.), взрыв самолета Корейских авиалиний рейса 858 (1987 г.) и др.
Вместе с тем, она ни разу официально не признала свое преступление. В этот раз Север опять настаивает на том, что событие было сфабриковано правительством Южной Кореи.
Именно поэтому, я сразу после происшествия подчеркнул необходимость вести абсолютно объективное и научное расследование. Призвал всех быть терпеливыми, воздержанными и не делать предсказаний пока не будет окончательных результатов.
Наконец, 20 мая Международная комиссия по расследованию причин гибели корвета «Чхонан» сделала окончательные выводы о причинах инцидента, показывая конкретные доказательства. Теперь никакая страна, ответственная перед международным сообществом не может отрицать тот факт, что инцидент с корветом «Чхонан» был совершен Северной Кореей.
Долгое время мы всегда с терпением относились к северокорейским злодействам, так как нашим главным и самым искреним желанием является сохранение мира на корейском полуострове.
Но, теперь мы становимся другими. Северной Корее придется заплатить за свое действие. Я приму решительные меры, чтобы призвать к ответственности Северную Корею.
С настоящего момента северокорейским кораблям не разрешается использование любых маршрутов, проходящих по территории Южной Кореи, которые были ранее разрешены в «Договоренностях о морском транспорте между Южной и Северной Кореями».
Больше не будет возможности воспользоваться морскими дорогами для обмена и сотрудничества в пользу военных провокаций.
Торговля и обмен между Югом и Севером будут приостановлены.
Северная Корея лишила жизни южнокорейской туристки в северокорейской курортной зоне Кымгансан, а недавно односторонне конфисковала южнокорейское имущество в Северной Корее.
Более того, она потопила южнокорейский корвет «Чхонан» и лишила жизней благородных юных солдат. В такой ситуации никакой обмен и сотрудничество не имеют смысла.
Единственное, что мы будем продолжать - это поддержку для детей. Вопрос индустриального комплекса «Кэсон» будет рассмотрен с учетом специфики вопроса.
Республика Корея никогда не допустит те или иные провокации Северной Кореи и будет придерживаться принципа активного сдерживания.
Если Северная Корея вторгнется в морское, воздушное или сухопутное пространство Республики Корея, то наше право на самооборону сразу будет введено в силу.
Совершив «военную провокацию «Чхонан» 26 марта 2010 года», Северная Корея не только нарушила Хартии ООН, но и сорвала имеющиеся договоренности, включая Соглашение о перемирии, Рамочное Соглашение между Югом и Севером и другие соглашения, подписанные ради сохранения мира и стабильности на Корейском полуострове.
Правительство проведет подробные переговоры с имеющими отношение к этому делу странами и внесет данный вопрос на рассмотрение Совета Безопасности ООН, также вместе с международным сообществом призовет Северную Корею к ответственности. Многие страны поддерживают нашу позицию.
Я строго обращаюсь к Северной Корее.
Северная Корея должна извиниться перед Республикой Корея и Международным сообществом, и немедленно наказать ответственных за этот инцидент лиц. Это является основной обязанностью, которую Северная Корея должна выполнить прежде всего.
Если Северная Корея как всегда будет повторять оправдания или настаивать на своей позиции, то для неё не будет места в международном сообществе.
Уважаемые граждане, соотечественники Северной Кореи!
Нашей конечной целью является не военная конфронтация, а обеспечение мира и стабильности на Корейском полуострове. Это совместное процветание Корейского народа и дальнейшее достижение мирного объединения двух Корей.
В этом году отмечается 60-летие начала Корейской войны 25 июня 1950 года.
Республика Корея больше не является той страной, которая страдала от войны и бедности.
Респулика Корея достигла блестящего «мифа развития», поднявшись с руин войны и приняв принципы либеральной демократии и рыночной экономики в качестве конституционных ценностей. Республика Корея достойна шагать в центре мира.
Все страны мира жестко конкурируют друг с другом для того, чтобы обеспечить благополучие своему народу. Прилагают усилия для обеспечения мира и совместного процветания по всему миру.
Весь мир изменился.
И продолжает быстро меняться и сейчас.
А что с Северной Кореей?
В течение прошедших 60 лет не произошло никаких изменений.
Северная Корея и сейчас напрасно мечтает о торжестве коммунизма на всем Корейском полуострове. Угрожает и совершает террористические акты, непрерывно содействует конфликту и разногласию.
Ради чего, и ради кого Северная Корея так поступает?
Мне просто стыдно перед всем миром за людей одной нации.
Правительству Северной Кореи пора меняться.
Сегодня ни одна страна не может только своими силами сохранять мир и развивать экономику.
Нужно совместно идти по пути, по которому направляется все человечество, обмениваясь и сотрудничая со всеми странами мира.
Необходимо смотреть в глаза реалиями и принять смелое решение ради северокорейской власти и жизни ее народа.
Больше нельзя оставлять Корейский полуостров опасной зоной в Северо-восточной Азии. Две Кореи должны играть ведущую роль в решении этой проблемы. Нужно создать на Корейском полуострове новую почву для всеобщего мира.
Любимые граждане
Здесь в Военном мемориальном музее упокоен дух корейских солдатов и военных ООН, которые отдали свои жизни за родину. И здесь имена 46 солдатов корвета «Чхонан» высечены навсегда.
Через трагедию «Чхонан» мы еще раз получили болезненный урок.
Мы упускали из виду тот факт, что противостоим самой агрессивной в мире группировке. Мы также не можем не признавать вину нашей армии.
Извлекая уроки из данного инцидента, правительство будет укреплять систему национальной безопасности.
Будет восстановлена воинская дисциплина и ускорено преобразование армии. Мы значительно усилим военную мощь. На основе прочного союзничества Южной Кореи и США, еще будет укреплена Корейско-американская совместная оборонная готовность.
Осведомленность нашего народа о национальной безопасности должна быть повышена. Мы не должны колебаться ни под какими угрозами, вызовами и непрерывными попытками Северной Кореи разрушить нас. Для обеспечения национальной безопасности мы должны быть едины.
Какой бы шторм ни бушевал, мы будем двигаться шаг за шагом к благополучию народа и общества, а также к созданию сильной страны.
Великий народ Республики Корея сможет построить у себя Великую страну.
Дорогие граждане, давайте соберемся со всеми нашими силами и пойдем вперед.
Спасибо.


(текст взят на http://www.vostokmedia.com/n75294.html)

Джек Лондон Смирительная рубашка, или Странник по звёздам ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Part 4

Два года прошли, как чудесный сон. Управление моими семью провинциями я передал в руки разорившихся янбанов, выбранных для меня Юн Саном, а сам лишь изредка совершал, как того требовал обычай, торжественный объезд моих владений. Мне неизменно сопутствовала госпожа Ом. У нее был летний дворец на южном побережье, где мы жили почти все время. Я принимал участие во всяких мужественных забавах: покровительствовал искусству борьбы и возобновил состязания в стрельбе из лука среди янбанов. И, наконец, охотился на тигров в северных горах.
Поразительное явление представляли собой приливы и отливы у берегов Чосона. На северо-восточном побережье прилив был не более фута. На западном же побережье самый низкий прилив достигал 60 футов. Государство Чосон не вело торговли с другими странами, и его не посещали чужеземные торговцы. Его суда не покидали береговых вод, и чужие суда не приплывали к его берегам. Испокон веков правители этой страны придерживались политики изоляции. Раз в десять, а то и в двадцать лет сюда прибывали китайские послы, но они путешествовали по суше: огибали Желтое море, пересекали страну Красных Шапок и по дороге Мандаринов добирались до Кёнджу. Это путешествие занимало целый год. Посольство это прибывало для того, чтобы получить от нашего императора присягу в вассальной верности Китаю, что давно уже стало простой формальностью.
Однако тут Хендрик Хэмел решил привести в исполнение свои долго вынашиваемые замыслы. Они ширились не по дням, а по часам. Если бы ему удалось осуществить их, Чосон вполне заменил бы ему не открытые нами Индии. Я не был посвящен в его планы, но когда он принялся плести интригу, чтобы сделать меня начальником всей чосонской флотилии и джонок, и начал допытываться о местонахождении государственной казны, я легко сообразил, что к чему.
Ну, а я согласился бы покинуть Чосон только вместе с госпожой Ом. Когда я заговорил с ней об этом, она, лежа в моих объятиях, отвечала, что я — ее повелитель и, куда бы я ее не позвал, она последует за мной. И это была правда, святая правда, как вы скоро убедитесь.
Во всем был виноват Юн Сан, сохранивший жизнь Чон Мон Дю. Но вместе с тем Юн Сана винить нельзя. Он не мог поступить иначе. Впав в немилость при дворе, Чон Мон Дю по-прежнему пользовался влиянием среди провинциального духовенства. Юн Сан вынужден был считаться с этим, а Чон Мон Дю, угрюмый отшельник, отнюдь не бездействовал в своем изгнании на северовосточном побережье. Его эмиссары, преимущественно буддистские монахи, шныряли повсюду и повсюду проникали, вербуя ему сторонников даже среди самых мелких государственных чиновников. С поистине восточным терпением плел Чон Мон Дю свой обширный заговор. Силы его тайных сторонников при дворе все росли, а Юн Сан даже не подозревал об этом. Чон Мон Дю подкупил даже дворцовую стражу — тех самых Охотников за тиграми, начальником которых был Ким. И пока Юн Сан безмятежно дремал, пока я делил свое время между играми, состязаниями и госпожой Ом, пока Хендрик Хэмел готовился к похищению государственной казны, а Иоганнес Мартенс вел свою собственную игру среди усыпальниц на горе Тэбон, извержение вулкана, которое готовил Чон Мон Дю, ничем не давало о себе знать.
Но когда это началось, Боже милостивый! Свистать всех наверх, и спасайся кто может! Но мало кому удалось спастись. Заговор против нас еще не созрел, однако Иоганнес Мартене ускорил взрыв, ибо то, что он сделал, было слишком на руку Чон Мон Дю, чтобы тот упустил подобный случай.
Вот послушайте. Жители Чосона фанатически чтят память предков и обожествляют их, а что сделал этот старый голландский пират в своей неистовой жадности? Там, в далекой провинции Кёндю, он вместе со своими четырьмя матросами ни больше ни меньше, как похитил золотые гробы из усыпальниц правителей древней Силлы. Ограбление было совершено ночью, и весь остаток ночи они пробирались к побережью. Но на рассвете поднялся такой густой туман, что они заблудились и не смогли отыскать ожидавшую их джонку, которую Иоганнес Мартенс заранее тайком оснастил. Солдаты У Сун Сина, местного судьи и одного из приверженцев Чон Мон Дю, захватили Иоганнеса Мартенса вместе с его матросами. Только одному из них, Герману Тромпу, удалось ускользнуть, воспользовавшись туманом. Много времени спустя я узнал от него, что произошло.
Хотя весть о святотатстве в ту же ночь разлетелась по всей стране и половина северных провинций поднялась против своих правителей, однако Кёнджу и двор спокойно почивали, ни о чем не подозревая. По приказу Чон Мои Дю сигнальные костры по-прежнему слали весть о мире и спокойствии, царящем в стране. И ночь за ночью горели одиночные сигнальные костры, а гонцы Чон Мои Дю и днем и ночью загоняли насмерть коней на всех дорогах Чосона. Случайно я сам оказался свидетелем того, как его гонец прискакал в Кёнджу. Выезжая в сумерках из города через главные ворота, я увидел, как загнанный конь пал на дороге, а измученный всадник заковылял дальше пешком.
Но мог ли я думать, что человек, встретившийся мне у ворот Кёнджу, был глашатаем моей гибели!
Привезенная им весть вызвала дворцовый переворот. Я возвратился во дворец только в полночь, а к тому времени все уже было кончено. В девять часов вечера заговорщики захватили императора в его личных покоях. Они заставили его немедленно призвать к себе всех министров, а когда те начали входить к нему, их одного за другим убивали на его глазах. Тем временем взбунтовались Охотники за тиграми. Юн Сан и Хендрик Хэмел были схвачены и жестоко избиты рукоятками мечей. Семеро наших матросов бежали из дворца вместе с госпожой Ом. Их спас Ким, с мечом в руке преградив путь своим же Охотникам за тиграми. В конце концов он упал, израненный врагами, но на свою беду остался жив.
Эта революция — дворцовая революция, конечно, — налетела, как шквал, и тут же воцарилось спокойствие. Чон Мои Дю захватил власть. Император подписывал любой представленный им указ.
Чосон ужаснулся святотатству, вознес хвалу Чон Мои Дю и остался равнодушен к остальным событиям. По всей стране падали головы крупных чиновников, которых замещали приверженцами Чон Мои Дю, но на династию никто не покушался.
Теперь послушайте, что было с нами. Иоганнеса Мартенса и трех его матросов сначала возили по деревням и городам страны, и чернь плевала на них, после чего они были зарыты по шею в землю перед воротами дворца. Их поили водой, чтобы они подольше томились от голода, глядя на лакомые яства, которые ставили перед ними, ежечасно заменяя новыми. Говорили, что дольше всех протянул Иоганнес Мартене: он умер лишь на пятнадцатые сутки.
Киму медленно переломали кость за костью, сустав за суставом, и он умирал долго и мучительно. Хендрик Хэмел, в котором Чон Мои Дю правильно угадал моего наставника, был казнен веслом, короче говоря, быстро и умело забит насмерть под восторженные крики жителей Кёнджу. Юн Сану была дана возможность умереть благородной смертью. Он играл в шахматы со своим тюремщиком, когда пред ним предстал посланец императора, а по сути дела — посланец Чон Мои Дю, с чашей яда в руках.
— Обожди, — сказал Юн Сан. — Только невежа позволяет себе прерывать чужую игру на половине. Я выпью эту чашу, как только закончу партию. — И посланец ждал, пока Юн Сан не закончил игры. Он выиграл партию и выпил яд.
Только азиат умеет обуздать свою ярость, чтобы подольше упиваться местью, растянув ее на всю жизнь. Так поступил Чон Мои Дю со мной и госпожой Ом. Он не убил нас. Он даже не заключил нас в темницу. Госпожа Ом была лишена благородного звания и всего имущества, и в каждой самой маленькой деревушке Чосона был вывешен на видном месте королевский указ, объявлявший меня неприкосновенным, как потомка династии Коре. В том же указе говорилось, что восьми оставшимся в живых матросам также должна быть сохранена жизнь. Но никто не имел права оказывать им помощь. Всеми отверженные, они должны были питаться подаянием на больших дорогах. Та же участь постигла и нас с госпожой Ом — мы были обречены просить подаяние на больших дорогах.
Сорок долгих лет преследовала нас месть Чон Мон Дю, ибо ненависть его была неутолима. На нашу беду, жил он очень долго, так же как и мы. Я уже говорил, что госпожа Ом не имела себе равных в мире. И я могу только без конца повторять это, ибо у меня нет других слов, чтобы воздать ей должную хвалу. Я слышал когда-то, что некая знатная дама сказала своему возлюбленному:
«С тобой мне довольно шалаша и черствой корки».
То же самое, в сущности, сказала мне и госпожа Ом. И не только сказала: вся ее жизнь была подтверждением этих слов, ведь часто (о, как часто!) у нас не было даже черствой корки, а шалашом нам служило небо.
Как я ни старался избежать необходимости просить подаяния и скитаться по дорогам, Чон Мон Дю добивался своего.
В Сондо я стал дровосеком, и мы с госпожой Ом поселились в хижине, где спать было куда удобнее, чем на большой дороге в зимнюю стужу. Но Чон Мон Дю узнал об этом, и я был избит, посажен в колодки, а потом вновь выгнан на большую дорогу. Зима была лютая — как раз в ту зиму бедняга Вандервут замерз на улице Кёнджу.
В Пхеньяне я сделался водоносом, так как этот древний город, стены которого были стары уже во времена царя Давида, считался, по преданию, лодкой, и вырыть колодец внутри его стен значило бы потопить город. И вот весь день с утра до ночи тысячи водоносов с кувшинами на плече шагают от реки к городским воротам и обратно. Я был одним из них до тех пор, пока Чон Мон Дю не узнал об этом, после чего я был избит, посажен в колодки, а потом выброшен на большую дорогу.
И так бывало всегда. В далеком Ыдзю я сделался мясником. Я убивал собак на глазах у покупателей перед моей лавкой.
Я разрубал туши и вывешивал их для продажи, а шкуры дубил, расстилая их шерстью вниз на земле под ногами прохожих. Но Чон Мон Дю узнал об этом. Я был помощником красильщика в Пхеньяне, рудокопом на рудниках в Канбуне, сучил веревки и бечеву в Чиксане. Я плел соломенные шляпы в Пхэдоке. собирал травы в Хванхэ, а в Масанпхо пошел в батраки и целые дни гнул спину на затопленном рисовом поле, получая за свои труды меньше, чем последний кули. Но ни разу мне не удалось найти такое место, где бы длинная рука Чон Мои Дю не могла достать меня — достать, покарать и вышвырнуть на дорогу просить подаяние.
Госпожа Ом и я два года искали в горах целебный корень женьшень, который так редок и ценится так высоко, что один крошечный корешок, найденный нами, дал бы нам возможность безбедно просуществовать целый год, если бы нам удалось его продать. Но корень у меня отобрали, едва я попробовал его сбыть, и я был подвергнут еще более жестоким побоям, чем обычно, и посажен в колодки на еще более долгий срок.
Куда бы я ни направился, вездесущие члены Братства бродячих торговцев доносили Чон Мои Дю в Кёнджу о каждом моем шаге. Но за все эти годы только дважды встретился я с Чон Мои Дю лицом к лицу. Первая встреча произошла высоко в горах Канвон студеной зимней ночью, в метель. Мы с госпожой Ом ютились в самом холодном и грязном углу харчевни, отдав в уплату за это пристанище все наши жалкие гроши. Мы только что собирались приступить к нашему ужину, состоявшему из конских бобов и дикого чеснока, сваренных с крошечным кусочком воловьего мяса, сильно смахивавшего на падаль, когда за окнами послышался стук копыт и звон бронзовых колокольцев. Двери распахнулись, и Чон Мон Дю — живое воплощение могущества, довольства, благополучия — ступил в харчевню, стряхивая снег со своей бесценной монгольской меховой шубы. Все потеснились, освобождая место ему и десятку его слуг. Мы в нашем углу никому не мешали, но взгляд Чон Мон Дю упал на меня и госпожу Ом.
— Вышвырните вон этих бродяг, — распорядился он.
И его конюшие набросились на нас с плетками и выгнали наружу, где бушевала метель. Но мы еще раз встретились с Чон Мон Дю много лет спустя, как вам предстоит узнать.
Бежать из страны мы не могли. Ни разу не удалось мне тайком перебраться через северную границу. Ни разу не удалось мне сесть в выходящую в море джонку. Бродячие торговцы разнесли приказ Чон Мон Дю по самым глухим деревенькам, сообщили его каждой живой душе в Чосоне. Я был обречен.
О, Чосон, Чосон, я знаю каждую твою дорогу и каждую горную тропу, знаю все твои обнесенные стенами города и все самые маленькие деревушки. Ибо сорок лет я скитался по твоим дорогам и голодал, и госпожа Ом скиталась и голодала вместе со мной.
Что нам иной раз приходилось есть, чтобы не погибнуть от голода!
Остатки собачьего мяса, тухлые и негодные для продажи, которые швыряли нам мясники, глумясь над нами, минари — корни лотоса, которые мы собирали на вонючих болотах; испорченную кимчи, которую не смогли доесть неприхотливые бедняки-крестьяне, ибо она испускала такое зловоние, что его можно было учуять за милю. Да что там!.. Я отнимал кости у голодных дворняжек и копался в дорожной пыли, подбирая зернышки риса, и в студеные ночи крал у лошадей горячее бобовое пойло.
И все же я не умер, и меня это не удивляет. Два обстоятельства помогали мне держаться: первое — госпожа Ом всегда была со мной, и второе — я верил, что настанет миг, когда мои пальцы сомкнуться на горле Чон Мон Дю.
Стремясь добраться до Чон Мон Дю, я пытался проникнуть в Кёнджу, но меня каждый раз прогоняли от городских ворот, и мы с госпожой Ом снова и снова брели по дорогам Чосона, каждый дюйм которых был уже истоптан нашими сандалиями, брели весной и летом, осенью и зимой. Наша история была уже известна всей стране, и вся страна знала нас в лицо. Не существовало человека, которому была неизвестна наша участь и постигшая нас кара. Порой кули и торговцы выкрикивали оскорбления в лицо госпоже Ом и расплачивались за это, почувствовав мою яростную руку в своих волосах, яростные удары моего кулака на своих скулах. Порой в отдаленных горных селениях старухи с жалостью поглядывали на шагавшую рядом со мной нищенку, которая была когда-то госпожой Ом, и вздыхали, покачивая головой, и слезы навертывались у них на глаза. А порой лица молодых женщин затуманивало сострадание, когда они глядели на мои широкие плечи, длинные золотистые волосы и синие глаза. И ведь я когда-то был принцем из рода Коре и правителем семи провинций.
И порой мальчишки бежали за нами, дразнили нас, осыпали ругательствами и забрасывали дорожной грязью.
За рекой Ялу протянулась от моря до моря пустынная полоса земли шириной в сорок миль — это была северная граница государства. Земля эта не была бесплодной, но ее сознательно превратили в пустыню, потому что Чосон стремился отгородиться от остального мира. Все расположенные в этой местности города и деревни были уничтожены. Теперь это была ничья земля, где водилось множество диких зверей и где разъезжали конные отряды Охотников за тиграми, приканчивая на месте каждого, кто осмеливался пробраться туда. Бежать этим путем мы с госпожой Ом не могли, не могли мы бежать и морем.
Шли годы, и семеро моих товарищей матросов с каждым годом все чаще и чаще стали забредать в Пусан. Этот город расположен на юго-восточном побережье, которое отличается более мягким климатом. Но дело было не только в этом: оттуда было ближе всего до Японии. По ту сторону неширокого пролива, так близко, что, казалось, ее почти можно было различить простым глазом, лежала Япония — наша единственная надежда на спасение, потому что туда, без сомнения, заходили время от времени европейские суда. Как живо я помню это: семеро стареющих людей на утесах Пусана, всеми помыслами стремящиеся туда, за море, по которому им уже никогда не плавать больше.
Порой на горизонте появлялись японские джонки, но ни разу не поднялся над морем наш старый знакомый — топсель европейского корабля. Шли годы, сменяя друг друга, и мы с госпожой Ом и наши семеро товарищей матросов из пожилых людей превратились в стариков, и все чаще и чаще тянуло нас в Пусан. И по мере того как уходили годы, то один, то другой из нас не появлялся на обычном месте встречи. Первым умер Ганс Эмден. Эту весть принес Якоб Бринкер, который был его спутником. Сам Якоб Бринкер был последним из семерых — он пережил Тромпа на два года и скончался девяноста лет без малого. Как сейчас, вижу их обоих перед собой, когда незадолго до кончины, изможденные, слабые, в нищенских отрепьях, с чашками для подаяния в руках, грелись они рядышком на солнце у прибрежных скал, шамкая, вспоминали былое и хихикали, словно дети. И Тромп в сотый раз рассказывал скрипучим голосом историю о том, как Иоганнес Мартене и матросы грабили королевские усыпальницы на горе Тэбон, где в золотых гробах покоились набальзамированные древние властелины с двумя рабынями по бокам у каждого; и о том, как царственные мертвецы рассыпались в прах за какой-нибудь час, пока матросы, обливаясь потом и сквернословя, разбивали гробы на куски.
А ведь старик Иоганнес Мартенс удрал бы со своей добычей через Желтое море, если бы не этот туман, в котором он заплутался. Проклятый туман! Об этом тумане была сложена песня, которую распевали по всей стране и которую я ненавидел.
Вот две строки из этой песни:
Густой туман, сгубивший пришельцев из западных стран, навис над вершиной Виина.
Сорок лет я нищенствовал на дорогах Чосона. Из четырнадцати потерпевших крушение у его берега в живых остался я один.
Дух госпожи Ом был так же неукротим, как и мой, и мы старились вместе. Она превратилась в маленькую, высохшую, беззубую старушку, но и тогда по-прежнему оставалась женщиной, которой не было равных, и до конца владела моим сердцем. А я и в семьдесят лет сохранял еще немалую силу. Морщины избороздили мое лицо, соломенные волосы побелели, широкие плечи согнулись, но все же былая матросская сила еще жила в моих высохших мышцах.
Вот почему оказался я способен совершить то, о чем поведу сейчас рассказ. Весенним утром мы с госпожой Ом сидели у скал Пусана возле большой дороги и грелись на солнышке. Мы оба были в рубище и не стыдились его, и я смеялся от души веселой шутке, которую прошамкала госпожа Ом, когда вдруг на нас упала какая-то тень. Это была тень от высокого паланкина Чон Мои Дю, который несли восемь кули. Впереди и позади паланкина ехала стража, а по бокам бежали раболепные слуги.
Два императора сошли в могилу, кончилась междоусобная война, голод опустошил страну, совершился десяток дворцовых переворотов, а Чон Мои Дю по-прежнему властвовал в Кёнджу. Ему было, вероятно, уже без малого восемьдесят лет в то весеннее утро, когда он знаком дрожащей руки приказал, чтобы его носилки опустили на землю возле скал, потому что он хотел насладиться видом тех, кого так преследовала его ненависть.
— Пришло время, о мой повелитель, — чуть слышно шепнула мне госпожа Ом и повернулась к Чон Мои Дю, жалобно прося подаяния и словно не узнавая, кто перед ней.
Но я мгновенно прочел ее мысли. Разве не делили мы с ней эту надежду целых сорок лет? И вот наконец настала минута свершения. И я тоже притворился, будто не узнаю своего врага, и со старческой бессмысленной улыбкой пополз по пыльной дороге к его носилкам, жалобно вымаливая подаяние.
Слуги хотели было прогнать нас, но Чон Мои Дю, тряся головой от дряхлости и хихикая, остановил их. Неуверенно опираясь на локоть, он слегка приподнялся и дрожащей рукой раздвинул пошире шелковые занавески. Сморщенное лицо его исказилось от злорадства, он пожирал нас глазами.
— О мой повелитель! — тянула госпожа Ом свою песенку попрошайки, но ее мольба была обращена ко мне, и я знал, что она вложила в нее свою вечную, выдержавшую все испытания любовь и веру в мою решимость и отвагу.
Во мне поднялась багровая ярость, ломая преграду моей воли, стремясь вырваться на свободу. Неудивительно, что я весь трепетал, стараясь ее сдержать. Но сотрясавшую меня дрожь мои враги сочли, к счастью, признаком старческой слабости. А я, протягивая медную чашку для подаяний, загнусавил еще жалобнее, вымаливая милостыню, и в то же время, сощурив веки, чтобы скрыть вспыхнувший в моих глазах огонь, рассчитывал расстояние и собирался с силами для прыжка.
И тут багровая ярость затуманила мне глаза. Затрещал шелк занавесок, захрустело дерево, заахали, заохали слуги, а мои пальцы сомкнулись на горле Чон Мои Дю. Носилки перевернулись, и я уже не знал, где у меня голова и где ноги, но пальцы мои оставались сомкнутыми.
Среди хаоса подушек, покрывал и занавесок слуги не сразу сумели добраться до меня. Но подоспели всадники, и град ударов обрушился на мою голову, десятки рук вцепились в меня, пытаясь оттащить в сторону. Я был оглушен, но еще не потерял сознания и испытывал несказанное блаженство, чувствуя, как мои старые пальцы впиваются в тощую, костлявую, дряблую шею, добраться до которой я мечтал столько лет. Рукоятки плетей продолжали опускаться на мою голову, и в красном вихре, кружившемся у меня перед глазами, мне представилось, что я бульдог, сомкнувший челюсти в мертвой хватке. Никто не мог вырвать у меня Чон Мои Дю, и я знал, что он уже мертв, давно мертв, когда тьма, как избавление от всех мук, опустилась на меня у скал Пусана на берегу Желтого моря.

Джек Лондон. Смирительная рубашка, или Странник по звёздам. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Part 1

Я был когда-то англичанином по имени Адам Стрэнг.

Я жил, насколько я могу понять, примерно между 1550 и 1650 годами и умер, как вы увидите, в весьма преклонном возрасте. После того как Эд Моррел открыл мне способ погружаться в малую смерть, я всегда чрезвычайно сожалел о том, что слишком мало изучал историю. Я мог бы тогда более точно определить время и место действия многих событий, а сейчас имею об этом лишь смутное представление и вынужден наугад определять, где и когда протекала моя жизнь в моих прежних воплощениях.

Что касается Эдама Стрэнга, то наиболее странным кажется мне то, что я так мало помню о первых тридцати годах его жизни.

Не раз, лежа в смирительной рубашке, я превращался в Эдама Стрэнга, но всегда он бывал уже рослым, крепко скроенным тридцатилетним мужчиной.

Становясь Эдамом Стрэнгом. я неизменно оказываюсь на архипелаге плоских песчаных островов где-то в западной части Тихого океана неподалеку от экватора. По-видимому, я нахожусь там уже давно, ибо чувствую себя в привычной обстановке.

На островах обитает несколько тысяч людей, но я единственный белый. Туземцы принадлежат к очень красивому племени — высокие, широкоплечие, мускулистые. Мужчина шести футов ростом здесь самое обычное явление. Царек Раа Коок ростом никак не меньше шести футов и шести дюймов, и хотя он весит добрых триста фунтов, но так пропорционально сложен, что его никак нельзя назвать тучным. И многие из вождей такие же крупные мужчины, как он сам, а женщины лишь чуть-чуть уступают в росте мужчинам.

Архипелаг, которым правит Раа Коок, состоит из множества островков, причем на небольшой южной их группе, расположенной обособленно, царит вечное недовольство и время от времени вспыхивают мятежи. Здешние туземцы— полинезийцы: я знаю это потому, что у них прямые черные волосы, а кожа коричневая, теплого, золотистого оттенка. Язык их, которым я владею совершенно свободно, плавен, выразителен и музыкален; слова состоят преимущественно из гласных, согласных очень мало. Туземцы любят цветы, музыку, игры и танцы. В своих развлечениях они веселы и простодушны, как дети, но жестоки и в гневе и в сражениях, как подлинные дикари.

Я, Эдам Стрэнг, помню свое прошлое, но, кажется, не особенно задумываюсь над ним. Я живу настоящим. Я не люблю ни вспоминать прошлое, ни заглядывать в будущее. Я беззаботен, доверчив, опрометчив, а бьющая через край жизненная сила и ощущение простого физического благополучия делают меня счастливым. Вдоволь рыбы, фруктов, овощей, морских водорослей Я сыт и доволен. Я занимаю высокое положение, ибо я первый приближенный Раа Коока и стою выше всех, выше даже Абба Таака — самого главного жреца. Никто не посмеет поднять на меня руку. Я — табу, я нечто священное, столь же священное, как лодочный сарай, под полом которого покоятся кости невесть какого количества туземных царей — предков Раа Коока.

Я помню, как очутился тут, как спасся один из всей потерпевшей кораблекрушение команды: был шторм, и все утонули.

Но я не люблю вспоминать эту катастрофу. Если уж мои мысли обращаются к прошлому, я предпочитаю вспоминать далекое детство и мою белокожую, светловолосую, полногрудую мать-англичанку. Мы жили в крошечной деревушке, состоявшей из десятка крытых соломой домишек. Я снова слышу, как посвистывают дрозды в живых изгородях, снова вижу голубые брызги колокольчиков среди бархатистой зелени луга на опушке дубовой рощи. Но особенно врезался мне в память огромный жеребец, которого часто проводили по нашей узкой улочке: он ржал, бил задними ногами с мохнатыми страшными бабками и становился на дыбы. Я пугался этого огромного животного и с визгом бросался к матери, цеплялся за ее юбки и зарывался в них головой.

Впрочем, хватит. Не о детских годах Эдама Стрэнга намеревался я повести свой рассказ.

Я уже несколько лет жил на острове, названия которого не знаю, и был, по-видимому, первым белым человеком, ступившим на эту землю. Я был женат на Леи-Леи, сестре царя. Ее рост самую малость превышал шесть футов, и как раз на эту малость моя жена была выше меня. Я же был настоящим красавцем:

широкие плечи, мощный торс, безупречное сложение. Женщины в разных краях и странах заглядывались на меня. Защищенная от солнца кожа под мышками была у меня молочно-белой, как кожа моей матери. У меня были синие глаза, а волосы, борода и усы — золотистые, как у викингов на картинах. Да, собственно говоря, они, вероятно, и были моими предками — какой-нибудь морской бродяга, поселившийся в Англии. Ведь хотя я и родился в деревенской лачуге, шум морского прибоя, как видно, пел у меня в крови, так как я, едва оперившись, сумел отыскать дорогу к морю и пробраться на корабль, чтобы стать матросом. Да, вот кем я был — не офицером, не благородным путешественником, а простым матросом: работал зверски, был зверски бит, терпел зверские лишения.

Я представлял немалую ценность для Раа Коока — вот почему он одарял меня своими царскими милостями. Я умел ковать, а с нашего разбитого бурей судна попало на острова Раа Коока первое железо. Однажды мы отправились на пирогах за железом к нашему кораблю, затонувшему в десяти лигах к северо-западу от главного острова. Корпус корабля уже соскользнул с рифа и лежал на дне, на глубине в пятнадцать морских сажен. И с этой глубины мы поднимали железо. Как ныряли и плавали под водой островитяне — этому можно только дивиться. Я тоже научился нырять на глубину пятнадцать морских сажен, но никогда не мог сравняться с ними — они плавали под водой, как рыбы. На суше я мог повалить любого из них — я был для этого достаточно силен и к тому же прошел хорошую школу на английских кораблях. Я обучил туземцев драться дубинками, и это развлечение оказалось настолько заразительным, что проломленные черепа сделались заурядным явлением.

На затонувшем корабле отыскался судовой журнал. Морская вода превратила его в настоящий студень, чернила расплылись, и прочесть что-либо было почти невозможно. Все же в надежде, что какой-нибудь ученый-историк сумеет, быть может, более точно определить время событий, которые я собираюсь описать, я приведу здесь небольшой отрывок из этого журнала.

«Ветер попутный, и это дало возможность проверить наши запасы и просушить часть провианта, в частности вяленую рыбу и свиные окорока. Кроме того, на палубе была отслужена обедня.

После полудня ветер дул с юга, посвежел, временами налетали шквалы, но без дождя, так что на следующее утро мы могли произвести уборку и даже окурить корабль порохом».

Впрочем, не буду отвлекаться — я хочу рассказать не об Эдаме Стрэнге, простом матросе, попавшем с потерпевшего крушение судна на коралловый остров, но об Эдаме Гфэнн-, известном впоследствии под именем У Ен Ика, то есть Могучего, который был в свое время одним из фаворитов великого Юн Сана и возлюбленным, а затем и мужем благородной госпожи Ом из царского дома Мин и который потом долгие годы скитался как последний нищий и пария по дорогам и селениям Чосона, прося подаяния.

(О да, Чосона. Это значит: Страна утренней свежести. На современном языке она называется Кореей.) Не забывайте, это было три-четыре столетия назад, когда я жил на коралловом архипелаге Раа Коока — первый белый человек, вступивший на эти острова. В те времена европейские корабли редко бороздили эти воды. Легко могло бы случиться, что я так и скоротал бы свой век там, тучнея в довольстве и покое под горячим солнцем в краю, где не бывает мороза, если бы не «Спарвер» — голландское торговое судно, которое отправилось искать новую Индию в неведомых морях, лежащих за настоящей Индией, но нашло меня, и кроме меня — ничего.

Разве я не сказал вам, что я был веселым, простосердечным золотобородым мальчишкой в образе великана, мальчишкой, который так никогда и не стал взрослым? Когда «Спарвер» наполнил пресной водой свои бочки, я без малейших сожалений покинул Гоа Коока и его райские острова, оставил свою жену Леи-Леи и всех ее увитых цветочными гирляндами сестер, с радостной улыбкой на губах вдохнул знакомый и милый моему сердцу запах просмоленною дерева и канатов и снова, как прежде, простым матросом ушел в море на корабле, которым командовал капитан Иoганнec Мартенс.

Хорошие это были денечки, когда, охотясь за шелком и пряностями, мы бороздили океан на старом «Спарвере». Но мы шли на поиски новых стран, а нашли злую лихорадку, насильственную смерть и тлетворные райские сады, где красота и смерть идут рука об руку. А старый Иоганнес Мартенс (вот у,к кою нельзя было заподозрить в романтизме, глядя на его грубоватое лицо и квадратную седеющую голову!) искал сокровиша Голконды, острова царя Соломона… Да что там! Он искал погибшую Атлантиду, верил, что она не погибла и он ее отыщет, еще никем не разграбленную. А нашел он только живущее на деревьях племя каннибалов, охотников за черепами.

Мы приставали к неведомым островам, где о берега неумолчно бился морской прибой, а на вершинах гор курились дымки вулканов и где низкорослые курчавые туземные племена по обезьяньи кричали к зарослях, рыли ямы-ловушки на тронах, ведущих к их жилью, заваливали их колючим кустарником и пускали в нас из полумрака и тишины джунглей отравленные стрелы.

И тот, кого царапнула такая стрела, умирал в страшных корчах, воя от боли. И другие племена попадались нам более рослые и еще более свирепые; эти встречали нас на берегу и шли против пае в открытую), и тогда копья и стрелы летели в нас со всех сторон а над лесистыми лощинами разносился гром и треск больших барабанив и маленьких тамтамов, и над всеми холмами поднимались к небу сигнальные столбы дыма.

Нашего суперкарго звали Хендрик Хэмел, и он был одним из совладельцев «Снарвера», а то, что не принадлежало ему, являлось собственностью капитана Иоганнеса Мартенса. Капитан довольно плохо изъяснялся по-английски, Хендрик Хэмел — немногим лучше его. Мои товарищи-матросы говорили только по-голландски. Но настоящему моряку нипочем овладеть голландским языком.. Да и корейским тоже, как ты в этом убедишься, читатель.

Наконец мы добрались до островов, которые были нанесены на капrv до Японских, островов. Однако население здесь не пожелало вести с нами торговлю, и два офицера с мечами у пояса, в развевающихся шелковых одеждах (при виде их у капитана Иоганнеса Мартенса даже слюнки потекли) поднялись на борт нашего судна и весьма учтиво попросили нас убраться восвояси. Под любезной обходительностью их манер скрывалась железная решимость воинственной нации. Это мы хорошо поняли и поплыли дальше.

Мы пересекли Японский пролив и вошли в Желтое море, держа курс на Китай, и тут наш «Спарвер» разбился о скалы. Это была старая, нелепая посудина — наш бедный «Спарвер», такая неуклюжая и такая грязная, с килем, обросшим бахромой водорослей, словно бородой, что она потеряла всякую маневренность.

Если ей нужно было лечь в крутой бейдевинд, она не могла держать ближе шести румбов к ветру и ее начинало носить по волнам, как выброшенную за ненадобностью репу. По сравнению с ней любой галион был быстроходным клипером О том, чтобы сделать на ней поворот оверштаг, нечего было и мечтать, а для поворота фордевинд требовались усилия всей команды на протяжении полувахты. Вот почему, когда направлению урагана, сорок восемь часов кряду вытряхивавшего из нас душу, внезапно изменилось на восемь румбов, нас разбило о скалы подветренного берега.

В холодном свете зари нас пригнало к берегу на безжалостных водяных валах высотою с гору. Была зима, и в промежутках между порывами снежного шквала впереди мелькала гибельная полоса земли, если можно назвать землей это хаотическое нагромождение скал. За бесчисленными каменистыми островками вдали выступали из тумана покрытые снегом горные хребты, прямо перед нами поднималась стена утесов, настолько отвесных, что на них не могло удержаться ни клочка снега, а среди пенистых бурунов торчали острые зубы рифов.

Земля, к которой нас несло, была безымянна, ее береговая линия была едва намечена на нашей карте, и не имелось никаких указаний на то, что здесь когда-либо побывали мореходы. Мы могли только прийти к заключению, что обитатели этой страны, вероятно, столь же негостеприимны, как и открывшийся нашему взору кусок ее берега.

«Спарвер» ударило об утес носом. Утес уходил отвесно в море на большую глубину, и наш летящий в него бушприт сломался у самого основания. Фок-мачта тоже не выдержала и со страшным треском, таща за собой ванты и штаги, легла на борт, одним концом повиснув над утесом.

Старик Иоганнес Мартенс всегда вызывал во мне восхищение.

Нас смыло волной с юта, протащило по палубе и швырнуло на шкафут, откуда мы начали карабкаться на вздыбленный бак. Все остальные устремились туда же. Там мы покрепче привязали друг друга и пересчитали уцелевших. Нас осталось восемнадцать человек. Остальные погибли.

Иоганнес Мартенс тронул меня за плечо и показал наверх, где из-за каскада морской воды проглядывал край утеса. Я понял его.

Футах в двадцати ниже клотика фок-мачта со скрежетом терлась о выступ утеса. Над выступом была расселина. Иоганнес Мартене хотел знать, рискну ли я перепрыгнуть с марса фок-мачты в эту расщелину. Расстояние между ними то не превышало шести футов, то достигало футов двадцати. Корпус судна мотало, и фок-мачта, зацепившаяся расщепленным концом, дергалась и раскачивалась вместе с ним.

Я начал взбираться на мачту. Но остальные не стали ждать.

Нее они один за другим освободились от веревок и полезли следом .ш мной по неверному мосту. У них были основания спешить:ведь каждую минуту «Спарвер» мог сорваться с рифа в глубокую воду и затонуть. Я улучил подходящий момент, прыгнул и уцепился за скалу в расщелине и приготовился помочь тому, кто последует за мной. Но это произошло не скоро. Мы все промокли насквозь и совсем окоченели на резком ветру. А ведь каждый прыжок необходимо было приноровить к раскачиванию судна и мачты.

Первым погиб кок. Волна смыла его с марса, закрутила и расплющила об утес. Юнга, бородатый малый двадцати с лишним лет, потерял равновесие, соскользнул под мачту, и его придавило к скале. Придавило! Он дышал не дольше секунды. Еще двое последовали за коком. Иоганнес Мартене покинул корабль последним, и он был четырнадцатым уцелевшим, благополучно прыгнув с мачты в расселину. Час спустя «Спарвер» сорвался с рифа и затонул.

Два дня и две ночи сидели мы в этой расселине и ждали смерти — пути не было ни вниз, ни вверх. На третье утро нас заметили с рыбачьей лодки. Все рыбаки были одеты в белую, но очень грязную одежду, у всех были длинные волосы, связанные в пучок на макушке. Как я узнал впоследствии, это была брачная прическа, и, как я тоже узнал впоследствии, за нее очень удобно хвататься одной рукой, другой нанося удары, когда в споре словами уже ничего доказать нельзя.

Рыбаки отправились в деревню за подмогой, после чего все население деревни с помощью всех имевшихся в его распоряжении средств чуть ли не весь день снимало нас со скалы. Это был нищий, обездоленный люд, пища их была неудобоварима даже для желудка простого матроса. Они питались рисом, коричневым, как шоколад.

Это варево состояло наполовину из шелухи с большой примесью грязи и всевозможного мусора. Во время еды приходилось то и дело засовывать в рот два пальца, чтобы извлечь оттуда всяческие посторонние предметы. Помимо этого варева, рыбаки питались просом и различными маринадами, поражавшими своим разнообразием и обжигавшими язык.

Селение состояло из глинобитных, крытых соломой хижин.