김 월터 (walter_kim) wrote,
김 월터
walter_kim

ЧИТАЮ: "ЗВОНИТ КОЛОКОЛ" Сергей Яворский

Последние дни на земле коммунизма.
10 лет концлагерей, 20 лет полицейских отказов в выезде из страны остаются позади.
Позади же остаётся Урал, что прямо за спиной сейчас.
Тот самый, где день и ночь отливаются пушки, готовящиеся стрелять в вас.
Всегда ли хорошо понимают люди свободного мира, какое опасное чудовище вырасло с ними рядом?






Идут по небу люди. Молча идут. Смотрят впереди себя. Иногда лишь поворачивают головы, глядят вниз... Ни звёзд, ни луны опять не видно: небо черно от мертвецов. Но всё равно светло. Откуда-то идущий свет всё озаряет.

- А вон там, смотрите, шагает особая разновидность "кротких". Это - большевики, расстрелянные большевиками же. У них, поглядите, совсем глупые лица, обалдело вытаращенные глаза.

Такими же расширенными зрачками смотрели они в дула направленных на них револьверов. Не понимали они, что главное в их коммунизме совсем не партия, не марксизм, не идеология вообще. Что марксизм приходит туда, где уже есть потребность в насилии. В животности. В античеловечности. Что расстреливалась в стране не контрреволюция. Расстреливалась цивилизация. Вместе со всем, что ей принадлежало.

- Но ... чу! Слышите? Какой-то далёкий гул!.. Или звон!.. Словно колокола какие-то слышатся.

_ Это не колокола. Христианские колокола запрещены в стране коммунизма. Это - двадцать девятый год. Звенят колокола коммунизма - концлагерные рельсы! Новая религия побеждает в стране. Бьют по чугунным рельсам чугунные колотушки. От Ленинграда до Колымы бьют они. Поднимают с концлагерных нар рабов в концлагерное утро. Вставай! Вставай же! Проклятьем заклеймённый мир коммунистических рабов!

- Слушайте! Всё опять черно! Звёзды, луна, весь небосвод заслонен множеством мертвецов!.. Неужели все расстрелянные?

- Это широким полем пошло на смерть русское крестьянство. Нет, они не все расстрелянные. Был придуман экономически более выгодный способ ликвидации ненужных классов. Великая система бесчеловечности изобрела ещё невиданную в истории мира по своим размерам империю рабства. Здесь смерть через расстрел заменялась медленным умерщвлением через голод и непосильный труд.

- А вот идут окровавленные! Всё-таки раскулачиваемых расстреливали?

- Без убийств на месте не обходилось, хотя это и было признано экономически невыгодным. Обезумевшие от ограбления их, от бесчеловечности крестьяне бросались с вилами, топорами на мучителей. Приходилось их приканчивать тут же. Впрочем, крестьяне реагировали по-разному. Один успел ещё запрячь в коляску своих лошадей. сел сам и, разогнав их, бросился с обрыва в реку. Не достались коммунизму ни раб, ни лошади его, ни коляска...

А вот, смотрите! Идёт много будто мокрых, будто в воде побывавших!

- А эти в воде и умирали. Целые деревни, сопротивлявшиеся ограблению и высылке, загонялись в реки и там топились...

- Черно, черно небо от мужицких полушубков... Идут, идут крестьяне российские. Пять миллионов, говорят, позамерзало по местам мужицких ссылок, поумирало от голода и холода в лагерях.

- О! Тридцатые годы! Было ли вам хуже, чем нам в сороковые?

Молчат русские крестьяне. Лишь смотрят, проходя мимо, вниз на Гребядкина. Догадывается Гребядкин, о чём говорят их безжизненные, смертельно усталые, равнодушные лица:

- Нет, нет больше крестьянства на матушке Руси...

Гребядкин жил в сибирских деревнях в пятьдесят шестом - мужчин не было совершенно. Те же, кто были, смотрели на себя, как на сельскохозяйственных рабочих. И, как все рабочие в стране, свою работу ненавидели.

- Крестьянство и коммунизм - вещи несовместимые! На одной земле они не могут существовать. Коммунизм - он остался. А крестьяне - вот они. Идут...

- Да, нет больше крестьян на Руси. Ищите, ищите их кости по лесам, по местам ссылок в Сибири, на севере. да в лагерных братских могилах.

- Но слушайте! Гул-то, звон-то металла опять начался!

Опять зазвенели колокола коммунизма! А мужицких-то полушубков уже мало под звёздами.Прошли они... Миллионы хлеборобов. По ком же звонят чугунные рельсы?

Так ведь концлагеря, перемолов крестьян, - они же продолжали существовать и дальше! Без рабов ведь коммунизм существовать не может.

- С тридцатого года стал действовать наказ сверху, - признавался Гребядкину в лагере проворовавшийся коммунист.- Сажать как можно больше. Стране была нужна рабочая сила.

- Но ведь лагеря, - пытался возразить Гребядкин, - ведь не только строят, но и убивают людей?

Коммунист молчал. Он ещё мечтал выйти на свободу.

- Вот видите? Потекла по небу чёрная река. Это поднимаются могилы Беломорканала. Крупнейшей рабовладельческой стройки тридцатых.

Не забыть их... дешёвые рабы, а не бульдозеры и экскаваторы копали все дохрущёвские каналы и "моря" в стране. На самых тяжёлых, мучительных работах сталинские рабы были удобны ещё и тем, что бесчеловечность к ним не только допускалась, но идеологически признавалась даже обязательной.

- Привет вам, мертвецы Беломорканала!.. Как спится вам на берегах никому не нужного канала? Не тесно ли в могилах? Вы - первые сотни тысяч умерщвлённых рабов коммунизма. Вас не расстреливали, не зарубали шашками. Вас медленно умещвряли тем, что в коммунизме есть самое коммунистическое - бесчеловечностью!

- Знаю я, беломорканальцы, слышал, на вас, даже когда вы подлежали быстрому уничтожению, не расходовали пуль. Вас привязывали голыми к берёзам на комариных болотах, и тучи комаров пили жадно часами кровь вашу, пока смерть не освобождала вас от мук, придуманных коммунистическим человеконенавистничеством.

- А вон, Гребядкин. встают другие. Слышите, гудят рельсы?

- Кто там ещё встаёт с могил?.. Колыма встаёт? О-о! Привет тебе, Колыма! Слава вам. мёртвые колымцы!

- Слава, слава вам, мертвецы из Колымы! Забудет ли когда-нибудь вас человечество?.. Вижу, вижу вас - сотни тысяч ваших скелетов. Вас опускали, говорят, иногда ещё живыми в мёрзлую землю - не всегда можно было разобраться, кто жив и кто мёртв...

Смерть от ядовитой колымской руды достигала людей, приходила за ними и после закрытия страшной каторги и после освобождения заключённых. Робко писали вы перед смертью,уже освобождённые от рудников, но не освобождённые от прошлой жестокости. писали, не смея даже перед смертью сказать о причинах болезни своей. Колыма доела вас в Москве. Колымская бесчеловечность шла за людьми по всей стране. Могилы колымцев рассеяны по всей земле коммунизма.

- Гудят рельсы опять, Гребядкин! Смотри! Выходит из могил, идёт на парад мертвецов Воркута.

- Слава тебе, Воркута! Легче ли было у вас умирать?.. Эй, воркутинцы! Эй, мадьяры и русские, немцы и украинцы, поляки и румыны! Под шпалами великой воркутинской железной дороги ваши кости лежат рядом. Вы стонали, умирая, на разных языках, и по-разному прощались с любимыми. Но общий мучитель - коммунизм - сделал вас не отличимыми друг от друга. Вас привозили с Воркуты в другие лагеря одинаково обезумевшими, истеричными от лютого воркутинского голода, от сумасшедших воркутинских ветров и от чекистско-коминтерновской близости Москвы.

- Да будь они прокляты. Прокляты будь они,- еле слышно хрипел умирающий украинец с Карпат. Был он тихий, робкий. Но коммунизм загрыз на смерть в воркутинской тундре всю его семью. Привезённую в коммунистическую Россию с земли, не попавшей когда-то в Россию Ивана Калиты.

- Эй, воркутинцы! Мягко ли поездам коммунизма ходить по вашим костям?

А рельсы гудят и гудят. Гудит, гудит земля русская. Не умолкают колокола коммунизма...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments