김 월터 (walter_kim) wrote,
김 월터
walter_kim

ЕЛЕНА ГЕОРГИЕВНА БОННЭР, 1923 - 2011





"Они защищали Родину" - и это и про неё, и про Севку, и про погибшего сына Вилли Бродского, и про Петю Гастева, про Гогу Рогачевского. Про многих, многих погибших! Да и про нас: Юрку Душенова, меня, других, тоже очень многих, оставшихся живыми - "странных сирот 37-го". Именно в войну кончилась, но для большинства не навсегда, а только на время наша "странность", и стали мы, как все, хотя на самом деле мы всегда были "как все". И если уж были "исключительными", то как раз до арестов и гибели наших, таких "идейных", таких "партийных" родителей...
Что мы были "как все", сейчас видно даже больше,чем раньше. Что ни начнёшь читать, что ни возьмёшь в руки, с кем ни поговоришь - у всех среди самых близких, среди друзей, среди родни были "незаконно репрессированные". Я всегда говорила, а знала с ранней юности - в стране нет людей, которых бы лично не коснулся этот, тоже ведь "странный", процесс. "Гражданская война", "спекулянты", "проститутки", "бывшие", "нэпманы", "прячущие золото", "промпартия", "шахтинцы", "кулаки", "лишенцы", "националисты", "оппозиция", "с оккупированной территории", "из плена", "космополиты", "врачи", "татары", "немцы", "чечены", "ингушы", "балкары", "калмыки", "прибалты", "ленинградцы", "писатели", "диссиденты" - наверное, я кого-нибудь пропустила - рабочие и крестьяне, солдаты, моряки и профессора, интеллигенты и неграмотные, верующие и атеисты, партийные и без партбилета. Все, все, все - черненькие и беленькие, серо-буро-малиновые и в крапинку. У всех - арестованные, сосланные, расстрелянные. Может, отец, может, мать, может, брат, сват, тесть, друг, сосед, дядя, тётя, сестра, муж сестры, жена брата. И у всех (конечно, кто дожил) - дети! Дети! Дети! И когда сегодня вдруг слышишь, что кто-то не знал, что кто-то говорит: "Боже, неужели это могло быть" или реже: "Это не могло быть!" - так и хочется крикнуть:"Не верьте!" Это значит - не хотел видеть, не желал знать. И самое главное - значит, у него ни разу не защемило сердце, ни разу не помог посылкой, бандеролью, письмом, сочувствием, словом, улыбкой, взглядом, даже мыслью. Не человек это. И это он "не как все". А мы - "странные сироты" - мы-то и есть "как все".


...Позже я возненавидела капитана из политотдела. Он всё делал вид, что хорошо ко мне относится. "У тебя, комсорг, самодеятельность - высший сорт" "У тебя, лейтенант, в команде порядок". А однажды вызвал меня вроде как по делу и начал мне объяснять, что вообще-то его комсомольская работа не интересует, что теперь война переходит на вражескую территорию. Что люди многое увидят. Могут заинтересоваться. Надо про настроения и прочее ему докладывать. "Да и иностранцы могут тобой (это мной!) заинтересоваться. Они ведь тожне всё знают про нас. А у тебя родители враги. Так они могут тебя завербовать. Или мы им поможем! А ты будешь нам помогать. И я думаю, подходит время - хватит тебе с гноем да говном вокруг раненых крутиться. Да Пушкина с Блоком девкам читать. Мы тебя поближе возьмём. Ты человек грамотный и вообще..." Уже не была я тогда наивной дурёхой с бреднями о мировой революции. И - понавидалась. Но вот как-то не ожидала, что со мной будут вести такую беседу... Бог мой, что я ему выдала! И литературным, и вторым русским языком. Как я его ненавидела в тот момент. Кажется, был бы при себе пистолет - пристрелила бы. Он стал "светлокожим", пока я высказывалась. Потом сказал: " Значит так. О нашем разговоре - ни слова. А что делать с тобой, я ещё подумаю. Запомни, лейтенант, я подумаю". Я о разговоре рассказала одному человеку. И ждала. Почему-то мне повезло. Ничего не случилось. Но очень жаль, что я не помню фамилии этого капитана. Тоже ведь - "фронтовой герой". У него на груди уже тогда несколько наград красовалось. А теперь, может, до самой ширинки.

В общем, ненависть моя всегда была какой-то неинтеллектуальной, эмоциональной и личностной. Но однажды я в ней поднялась выше. Весна 42-го. Морозы до конца мая. Наши поезда переполнены обмороженными. Ампутированные ступни и кисти. А запах от этих страдальцев (не знаю, как назвать, потому что наш производственный термин - ран.больные - не подходит) такой, что во время перевязок кружится голова, тошнит. Стрелой летишь в тамбур, чтобы не вырвало в операционной. И жалко их ужасно, потому что обморожения мучительней ранения. Сильней болит.

Я ночью дежурила. На какой-то станции от военного коменданта за мной пришёл солдат. В эшелоне эвакуированных женщина рожает. Ужас. Никогда родов не видела. И в учебнике не очень читала. РОККовские курсы! Акушерство для медсестёр запаса! Говорят, надо знать, откуда дети родятся. Остальное ни к чему. Бикс, йод, перчатки, косынки. Всё вроде как стерильно. Но что ж дальше? Я только знаю, что надо перевязывать пуповину. Даже как она выглядит, знаю только по картинке. И то забыла.

Вскарабкалась в теплушку. Полутемно. Дымно. Много баб и детей. Хододно и душно одновремённо. Запах - грязный, голодный, немытый. Филолог скажет, что это не эпитеты для запаха. Эпитеты! Женщина раскинулась на нижних нарах. В первый момент показалось - бесстыдно. Но прошло. Лицо увидела не сразу. В глубине под верхними нарами совсем темно. Потом уже разглядела мокрые тёмные волосы. Красное, тёмное лицо с мокрыми разводами. закричит, а как отпустит её, она руками лицор обтирает, и с них чёрные угольные полосы на него переходят. Руки,лицо - всё ужасно. До пояса она ватником прикрыта и на ступнях что-то набросано. А разведённые колена и низ живота открыты. А из промежности, какой-то неестественно надутой,что-то тёмное выдвигается. Только, когда младенец родился, я поняла, что это была головка. Наверно, всего одна или две потуги были при мне. И это страшное, безрадостно-красное, скользкое вывалилось-выползло на что-то серое, что было подстелено под женщину. И кулачки вверх... кричит... кричит... Я настолько непросвещена и неграмотна, что крика боюсь, а не радуюсь ему. Но сзади кто-то из баб радостно сказал: "Ох, хорошо кричит. Гро-о-мко!" Я разглядела пуповину.
Руки уже в перчатках,взяла бинт и стала завязывать её в сантиметрах десяти от ребёночка, чтобы не задавить. Кто-то сказал: "Ты ниже бери, ниже". Я подвинула на половину расстояния. Завязала. Чувствую: она пульсирует. Тут интуиция подсказала: надо туго, как жгут. А бинт не развязывается. Я взяла ещё кусочек. Затянула по-настоящему. Взяла ножницы. Посмотрела вокруг. Все молчат. Вздрогнула и отрезала. Она ещё у меня - пуповина - как-то выскальзывала из ножниц. Но потом вроде как хрустнула. Похоже на тонкий куриный хрящик. И тут на меня и вокруг хлынула кровь. Я даже отпрянула. Но что надо завязывать второй конец, идущий в женщину, не вспомнила. А кровь хлещет. "Как остановить такое кровотечение?" - судорожно бъётся во мне вопрос. А кто-то из женщин, толпящихся под боком, взял и подставил тазик.

Может, так надо? А рожавшая всё спрашивает - "кто?", "кто?", "ну, кто там?" Я не понимаю вопроса. Наконец кто- то сказал: "Да девонька, девонька".Тогда роженица у меня спрашивает: "Тебя как зовут?" - "Люся". - "Ну, хорошо. Людмилочка будет". Я посмотрела ей в лицо второй раз. Милое, красивое, а что-то грязное, так как-то даже прелестно. Какая-то женщина сказала: "Пусти-ко, я оботру невесту да заверну, а то она от холода окочурится. И завязывай конец-то, завязывай." И быстро из бикса стала прямо руками доставать салфетки и ватные шарики. Тут стал рожаться послед. Хорошо, что родился быстро, потому что я думала, что это второй ребёночек. Ребёнка мгновенно завернули и сунули к маме. И она заворковала таким тихим, интеллигентным голосом, что я поразилась: "Люсенька моя,Люсенька", как мама, когда я болела. В это время солдат, который привёл меня, отодвинул дверь: "Сестричка, кончай, что ли. Твоему составу уже желз понесли". Я повернулась на его окрик, потом опять к женщине с ребёнком. И та, что заворачивала ребёнка, сказала: "Осенюточки - это плохо, они почти и не живут. А твоя весенняя. Весенние - самые жизненные". А новая мама сказала: "Спасибо, спасибо тебе, Люся".

Я спрыгнула на жёсткую мёрзлую землю...



Все экземпляры книги, которые были у меня, дочка раздарила. Но на полке я нашёл ещё одну, совсем разбитую, потрёпанную, и с карандашными пометками - может быть, самой Елены Георгиевны? Когда-то её выложили в библиотеке Сахаровского Центра, и я взял этот экземпляр просто так.

Вечная память...


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments